Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Она была


Название: Она была
Фендом: Ориджин
Автор: Aelite
Жанр: romance
Категории: слэш
Рейтинг: PG-13

[ Все фанфики этого автора ]



Она была не-женственна, анти-женственна, угловата и резка, упоительна в своей резкости. Всё было гармонично и согласованно в её лёгком, грациозном образе: короткие, тёмные от воды волосы, крупные солёные капли на широких, усыпанных рыжим кружевом веснушек и покрытых тонкой плёнкой неизбежного золотисто-летнего загара плечах, яркие полоски, которые выжигало ослепительное солнце между её сильными руками и телом, меж крепких, быстрых ног. И лишь аккуратный бантик завязок купальника, свисавший между острых лопаток на перегибистой стройной спине, был лишней деталью, мешающей её восхитительной мальчишеской фигурке. Светлым видением промелькнула она, вся будто слепленная из терпкого морского ветра, мельчайшей водяной пыли и хрусткой мелкой гальки, опустилась на покрывало, скрестив ноги по-турецки, согнув спину - на животе тут же образовались милые складочки, а лиф купальника чуть отстал от лишь слегка обозначенной груди.

Она далеко не единственная представительница этого чудного сословия женщин, которое одно я согласился бы замечать, которое многие несведущие мужчины незаслуженно признали некрасивым и которое, тем не менее, неизменно пользуется немалой популярностью. Через минуту к ней присоединились молодые люди, с которыми она и пришла на пляж, и они убежали играть в волейбол.

Я, впрочем, не был увлечён прекрасной незнакомкой, столь неожиданно озарившей очередное моё санаторное лето, с непревзойдённым упорством повторявшее предыдущее и много-много ещё бывших до него. Подобно бедному Гумберту Гумберту, в непорочном детстве отравленному первой своей любовью к неоформившейся Анабелле и всю жизнь потом вынужденному украдкой вздыхать по молоденьким нимфеткам до самой встречи с Лолитой, я был отравлен, пусть и в несколько иной манере, необыкновенным существом с поистине неземным обаянием.

Я встретил его таким же летом, тёплым и нежным, когда я сам ещё был нескладным восемнадцатилетним парнишкой. Его пушистые каштановые волосы светились на солнце, он был высокий и жилистый, худощавый, - тонкие, гладкие мускулы его упруго напрягались, когда он поднимался с гальки, оставляющей красную вязь отметин на загорелой, местами уже шелушащейся коже.

Я не мог понять, что же заставило меня в те секунды безотрывно следить за его юношеской грацией, с которой он пробежал к воде, за фейерверком брызг, зажегшим маленькую радугу, за солёной улыбкой, игравшей на его губах, когда он лёг на спину и поплыл от берега. Ощущение невесомости и лёгкости, окружавшее его, не позволяло мне отвернуться, и я трепетно длил минуты этого сладостного чистого виденья. А он, с такой же лёгкостью вышедший из распаренного моря, ещё храня клочки пены на босых ступнях, уселся на горячие кругляши камней и подставил сгоревшую уже спину солнцу.

Я не мог больше думать ни о чём, кроме как о его спине, на которой выпирающая цепочка позвонков пробегала от тонкой шеи до резинки весёлых купальных шортов между двумя лопатками, острыми, словно вот-вот грозящимися прорвать кожу и выпустить крылья. Он был свеж, как был свеж и я, как были свежи влажный ветер и морские волны, как были свежи мои непонятые, неосознанные пока ещё чувства.

Он приходил снова и снова, каждый раз одинаково превосходен и будто одухотворён; словно морское божество, повелевающее аквамариновой стихией, окунался он в нагретую солнечными лучами сияющую воду. Его тонкие сильные руки поочерёдно мелькали над зыбкими волнами, унося виднеющуюся над поверхностью тёмную макушку всё дальше от берега, пока, наконец, он не уставал - или, может быть, ему просто надоедало, ведь божеству неведома усталость. Но, впрочем, не было в нём ничего божественного, ничего сверхъестественного, неземными были лишь лёгкость и свежесть, свежесть и лёгкость всех порывов и жестов, всех улыбок и взглядов.

Томное море, лениво-нежное, атласное, липкое и тягучее, словно кисель, на закате становилось глянцевым, сиренево-розовым и непрозрачным. Я приходил на берег после ужина, когда самый краешек солнца уже скрывался за далёким горизонтом, и лишь последние его лучи всё ещё окрашивали западный свод в лиловый. По-южному тёмное небо засахаривалось россыпью звёзд, и бриз становился прохладным, ещё более свежим и хрустально чистым, чем душным днём. Я сидел на краю старого волнореза, давно разрушенного и уже почти полностью ушедшего под воду, облепленного мягким плюшем водорослей и острыми мидиями. Волны пытливо-медленно ласкали расслабленное моё тело, я был со стихией один на один, и на всей длинной полоске пляжа этого крохотного приморского городка не было более никого.

А чуть позже, когда сумерки сгущались в насыщенный чернильный оттенок и бархатным пологом опускались на лоно моря, когда бледным окружием взбиралась всё выше луна, приходил он. Он, не смущаясь моего присутствия, скидывал одежду, и лунный свет серебрил его тело, вычерчивая, однако, лишь поджарый силуэт. Он медленно входил в воду, таял в ней, растворялся, сливаясь с тёмной морской бездной, и уплывал далеко, прямо в мерцающую лунную дорожку, светлой полоской разрезающую море. А потом он возвращался, смешно подпрыгивал на одной ноге, вытряхивая затекшую в ухо воду, собирал вещи и уходил.
Я грезил его тёмной против солнца фигуркой, его силуэтом в сумрачном свете луны, его ветреным профилем и тонкой волосяной дорожкой, убегающей от пупка под плавки. Он был прекрасен, он не мог не вызывать восхищения, и я всё отчётливее понимал, как глубоко поглотило меня море его тела, всё яснее чувствовал растущую при встрече с ним пьянящую негу, сводящую меня с ума.

Желание становилось всё более невыносимым и тягостным, болезненно-чётко я осознавал зависимость от каждой минуты, проведённой в пределах его видимости. Я боялся своих чувств и пытался сдержаться от соблазна, несомненно, приведшего бы меня к позорному исходу, превратившему бы меня в посмешище. Но, как говаривал Оскар Уайльд, есть лишь один способ побороть искушение - поддаться ему.

Я долго откладывал момент решающей «схватки» со своим либидо, но день пришёл, а вернее, пришла чудесная южная ночь после шторма, заполненная низкими хмурыми тучами, безлунная и тихая, с величавыми серыми волнами, мерно накатывающими на берег. Я пришёл с непонятной уверенностью, что встречу его и решусь заговорить с ним, хотя знал точно, что ни он, ни я не станем сегодня плавать в не угомонившемся ещё море. И верно - он сидел на берегу далеко от воды, протянув ладони к разведённому то ли им, то ли кем-то другим костру. Свежий-свежий, безумно свежий ветер пронизывал его лёгкую льняную рубашку, пробираясь к вожделенному мною телу. Я опустился напротив него, чувствуя себя более неуверенным, чем когда первый раз сливался с девушкой, и негромко поздоровался. Мой визави поднял на меня улыбчивые светлые глаза, и я стал спокоен, словно не было и не могло быть ничего, что препятствовало бы моей запретной страсти.

Мы всю ночь бесцельно бродили по берегу, слушая скучное шептание волн и пиная покатые бока голышей; мы рассказывали друг другу о себе, мы рассказывали себя - так, словно могли срастись посредством этого разговора, даже не касаясь друг друга локтями или кончиками пальцев. Я не решался разрушить этот тонкий альянс ночного переплетенья наших мыслей, имевших в тот час необычайный для нашего возраста философский настрой, и он, не нарушая негласного соглашения, тоже не протягивал руки.

Но всё же что-то изменилось, неуловимо подправив черты наших ежедневных неосознанных встреч, что-то отменило все страхи и томления, существовавшие в моём воспалённом внезапной любовью - да, именно любовью, не ограниченной лишь телесным вожделением - сознании. Он был всё, и всё было в нём.
Я уже не помню точно, как скоро мы переступили ту невидимую грань, которая устрашала меня в реальности и так смело ломалась в моих сладких мечтах. Было пасмурно-серое, пахнущее свежестью прошедшей грозы утро, были короткие жёсткие травинки теннисного корта и ускакавший под сетку лимонный мячик. И был он, спрятанный под козырьком белой кепки, его загорелая кожа, такая яркая в оправе белого теннисного костюма, и упавшая на землю ракетка, и забытый, недоигранный сет. Мы стояли посреди корта на разных его половинах, и целовались, не обращая внимания на сетку, целиком уйдя в мгновение. Его обветренные морским бризом, чуть потрескавшиеся губы с солоноватым привкусом не то моря, не то крови страстно отвечали на ласки, его спина с жёстким прогибом напрягалась в моих объятиях, его руки, ещё по-мальчишески тонкие, но уже по-мужски сильные, сжимали мои плечи. Кто начал этот неуклюжий поцелуй, я не знаю, как не знаю я до сих пор, что позволило нам превозмочь неловкость и неприятие этой запретной и нездоровой любви, что позволило зародиться ей в двух романтичных подростках, зачитывавшихся историями мужественных подвигов во имя Прекрасных Дам. Но это было так чудесно - шутить над ним, смеяться вместе, вместе гулять по городу, заглядывая в редкие сувенирные лавки, кататься с ним на водных лыжах и играть в теннис, сидеть по вечерам в единственном на весь городишко кафе, а потом в заговорщицки-блёклом свете луны прижиматься друг к другу всем телом на горбатом покрывале галечного пляжа… Мы забыли обо всём, кроме имён друг друга, и не учли, что лето когда-нибудь кончится. И он уехал - в свой родной город, куда-то, помнится, на север, где жил, кажется, с матерью - отец его давно погиб. Он уехал туда, где ждал его начинающийся учебный год и будущая жизнь, которую необходимо было обустроить.

И вот прошло уже девять лет с тех пор, как я вернулся из той поездки. Девять долгих, но пролетевших, словно мгновение, лет, знавших и радости, и любовь, и разочарования, и заботы. Девять лет, которые я бережно хранил его образ и имя, его тонкий силуэт на фоне ослепительного солнца, его неповторимую аквамариновую ауру неземной свежести. Девять лет, которые я упорно возвращался в этот богом забытый городок, в этот старый пансионат с облупившейся на колоннах побелкой и скрючившимися соснами во дворе, на этот пляж с шуршащей галькой. А он - он не приехал сюда ни разу.

Девушка, милая, не-женственная, анти-женственная, угловатая! Промелькни ещё раз мимо, стремительной скорой походкой вспорхни к морю, окуни свои светлые волосы, чтобы потемнели они в стихии моего божества! Светлая, чистая, свежая, проблесни солнцем на моём пребывании в этом проклятом городе, в этом чёртовом пансионате, на этом уже ненавистном мне пляже! Если бы ты только могла, если бы только я мог хоть на минуту увлечься тобою, забыть о терпком счастье несовместных, но в противоречие всем слитых мужских тел и ещё более сладком сплетении наших душ!

Солнце клонилось на запад, и море вновь становилось непрозрачно-розовым. Волнорез, давно уже скрывшийся под водой целиком, лишь одною железною скобой да вздувающимися волнами выдавая своё присутствие, всё так же был облеплен мшистыми водорослями и ракушками, резавшими мои руки и ступни. Море, потерявшее своего божка, своего тонкого восхитительного принца, стонало, накатывая солёные слёзы волн, и возвращало меня в то далёкое искристое лето, когда каждая ночь становилась поводом для ласк, когда каждое случайное касание к его коже вызывало жгучее, невыносимое желание, немедленно находящее отклик в его теле. Море, тёплое, нежное, ленивое! Верни меня не памятью, верни меня полностью, оставь меня забытым в томной неге августа на горячих камнях светло-серого пляжа…

Это случилось в последний день десятого моего лета в пансионате с неоригинальным названием «Чайка», когда утомлённый утренними приготовлениями к отъезду, разморенный особенно ожесточившимся солнцем и раздражённый надоевшей за все эти годы однообразностью, я пришёл всё же на пляж, обыкновенно пустынный в это горячечное время суток. Но лишь только сверкающая ультрамариновая гладь показалась из-за облупленного высокого ограждения набережной, лишь только первые струи лёгкого бриза донеслись сквозь звеняще-плотный накалённый воздух, я увидел забытый мираж, исчезнувшую сказку, несвершённое счастье своё. Чья-то фигура, столь же изумительно выточенная, столь же непосредственная и смелая, столь же угловатая и в то же время гармоничная, застыла над водой на старом волнорезе, жестоко вырывая меня из реальности и замыкая в далёком прошлом, возвращая меня в моё юношеское распалённое обожание своего случайного друга.

Я спрыгнул с невысокого бетонного парапета на неудобно-бугристые камни, обжигающие ноги и заставляющие спешить к обещающей избавление глади моря. Скинув светлую свою рубашку и брюки, я нетерпеливо нырнул в воду, в узкие, с острыми от ветра гребешками ряби волны, и поплыл к волнорезу.
Моё видение не развеялось, как я того боялся, но лишь стало ярче и отчётливее; и ярче, и отчётливее стали мои чувства, моё deja-vu, мои запрятанные в глубины разума воспоминания. Я всё больше уверялся, что это он, видя его по-прежнему жилистые и тонкие, но уже более крепкие мышцы, его всё такие же по-мужски красивые руки, его восхитительные узкие бёдра, лёгкий карамельный загар и сожженную как всегда (я говорю как всегда, потому что время утратило свои рамки, превратившись в одно большое «сейчас», длящееся сквозь все эти годы до настоящего момента) спину. Я всё больше уверялся и всё больше боялся верить, надеяться, ведь не бывает таких чудес, не бывает сказок, не имеющих конца. А наша сказка, кажется, кончилась тем упоительным летом с жаркими россыпями звёзд и торопливыми южными грозами.

Но он обернулся, и я узнал его скуластое лицо, пусть оно изменилось немного, пустив первые закравшиеся в уголки глаз мужские морщинки, лёгкую грубость кожи и короткую колкую щетину. Но выражение его смеющихся аквамариновых глаз, полных, как и прежде, юношеского азарта к всему происходящему, ощущения разверзнутой впереди жизни, его свежая, как солёный морской ветер, улыбка не позволили бы мне потерять его в тысяче лиц.
Это было невозможно, невозможно, искренне невозможно - и я это понимал, но что можно было сделать, когда твоё искушение, твоя страсть, твоя нежность, твоя любовь - твой мир весь собрался в одном человеке, после стольких лет вновь оказавшемся перед тобою. И мы оба, всё ещё молодые и словно опять сделавшиеся неопытными, долго оставались неподвижны друг против друга, смущаясь своей нерешительности и не зная, куда деваться от переполняющего желания.

Вечером собрались тучи, закрыв закат и лишив море привычно-вечерних лиловых оттенков, налетела почти уже сентябрьская хладнокровная гроза, теребя ветки чинар и обрывая цветки с кустов олеандра. Я опоздал на свой поезд, уходивший с маленькой, словно игрушечной станции в девять часов, и остался в своём раю со своим лазоревым божеством.

Конец.