Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Дети и родители

В кухне, где горел лишь один светильник-фонарик, смутно виднелись очертания мебели: тумбочки, , угловое кресло и стол перед ним. Несмотря на то, что на часах уже первый час ночи, тетя все равно включила музыку, хоть и не совсем громко. «Привыкли соседи уже, не переживай», - усмехнувшись, тетя Лиз отпила из бокала пиво. Между нами лежал старый белый кот и тихонько сопел во сне.
Лиз была женщиной стройной, всегда с прямой осанкой. «Лом проглотила», как иногда шутил мой отец. Ее лицо всегда отличалось яркой мимикой, чуть острыми, как у хорька, чертами. Темные, почти черные длинные волосы были наспех заколоты палочкой с бусинами, переливающимися и блестящими в свете ночника. Руки тётушки были, наверное, изначально созданы для кистей, палитр и холстов: худенькие, с длинными тонкими пальцами. И ведь не скажешь, что этому созданию тридцать пять лет.
Мы с ней были почти противоположностями. Я, пышнотелая, застенчивая, светленькая и усыпанная веснушками, почему-то незнакомцами часто принималась за сестру, а не за племянницу. Характерами мы тоже не особо сильно были похожи: она – строгая, но с частыми переменами настроения, я – часто шутящая хохотушка; она – прямолинейная и не церемонящаяся, я – скромная и зажатая в себе, часто боящаяся сказать слова поперек.
Итак, уже первый час ночи, а мы до сих пор сидим на кухне, разговариваем «за жизнь». Лиз пьет пиво, а я – обычную воду.
- «Спрашивай», - уже в который раз за этот вечер сказала тетя.
Я не знала, что спросить. Все, что мне было интересно, я уже спросила. Точнее сказать, я хотела повторить вопросы, чтобы мне, возможно, сказали еще каких-нибудь подробностей. Мне было все равно, каких: веселых, пошлых или донельзя мерзких и ужасных. Главное, чтобы они были.
- «А как проходило Ваше детство?» - наконец спросила я. В принципе, я знала ответ на вопрос, но мое желание знать больше было едва удержимым.
- «У меня не было детства», - пожевав губу, тетя опустила взгляд на стол, - «ни у меня, ни у моих сестер».
Моя мать, Гертруда, старшая сестра для тетушки Лиз, иногда рассказывала, как проходили ее юношеские годы. Впрочем, я не сомневалась, что у тети проходило все примерно также: родители-то одни. С небольшими различиями, но все-таки схоже.
-«Прямо-таки совсем? Никаких теплых воспоминаний?»
-«Совсем», - кивнула тетя и посмотрела на меня таким пронизывающим взглядом, как будто она хочет узнать, что творилось у меня в голове, - «точнее, есть немного, но их мало».
Она открыла окошко, вытащила сигарету, закурила. Полились воспоминания, такие же едкие, как этот дым, исходящий у нее из носа и рта.


Сама знаешь, мы с родителями жили в трех местах: сначала в Линце, потом в Ганновере, потом в Зальцбурге. Ни с одним из этих мест у меня не связано почти ничего веселого. В Линце мы все трое родились, жили лет до пяти где-то. Да, до пяти. Мы были маленькими, конечно, но тем не менее, мы уже с того момента с сестрами помнили многое. У нашей с твоей мамой сестры Шарлотты, как мы ее часто называем, Чарли, память начала сохраняться с двух лет, а не с трех, как у обычных детей. Она уже с того момента помнила: сидит в кроватке, на ней платьице с зайчиками, зеленое такое… а мама ей уже тогда говорила «как я тебя ненавижу». Обо мне и Гертруде говорить как-то излишне сейчас, понимаешь, что к нам было отношение таким же. Но об этом чуть позже, хорошо?

Одним из моих ярких воспоминаний был мой дедушка. Душка такой был… А сильный какой был! Он мог с трех ударов разрубить березу, которую двумя руками нужно обхватить. Сначала с одной стороны рубил, потом в другой, а затем ногой ломал. Три удара – и дерево напополам! Можешь себе такое представить? Ну и как любой мужчина того времени, трудился, не покладая рук. В сарае у него что-то вроде мастерской было. Я любила приходить туда, брать молоток и забивать гвозди везде, где можно. Дедушка насыплет мне гвоздиков полные карманы, а я, счастливая, убегала к четырем столбам в этом же гараже. Мне было все равно, как криво я их вбивала, главное, мне давали это делать! Через минут десять все четыре столба были просто ежами от этих гвоздей. Не полностью, конечно, - насколько мне позволял мой рост. Все равно это было моим маленьким счастьем.

Затем за этой радостью была мама. Ее боялись все трое из нас. Если отец нас ругал, то без криков, без рукоприкладства, объяснял все спокойно, то мать могла вслух нас унизить. Громко, чтобы все слышали. И не дай Бог ты при ней заплачешь!
Мы всегда переживали друг за друга, поэтому каждый раз, когда одну из нас ругали, две тихонько плакали за нее в сторонке. Та, которую ругали, потом тихонько плакала ночью в подушку. Наверное, не было и дня, пережитого без побоев. Бить нас могли по любым причинам. Будь то двойка в школе или плохое настроение мамы – нас в любом случае ждала оплеуха или оскорбление. Мы заходили домой через удары ремнем.

Что касается заботы… мать постоянно где-то пропадала. Может, на работе, может у подруг, которые у нее впереди семьи стояли. Я не знаю. Я до сих пор помню вкус макарон с сахаром, которые мы варили, потому что голодные были. Она читала нам нотации, выплескивала на нас злость, но чтобы обнять, похвалить… Не помню такого. Видимо, такого никогда не было. Все смешалось – побои, крики и ругань.

Была бабушка, работавшая врачом в местном пункте скорой помощи. Лечила нас всегда, когда мы болели. Она отличалась суровым характером, часто язвила, злословила… но ее можно понять. Не каждый принял стольких детей, сколько приняла она. И неизвестно, скольким из них она глаза закрыла.
Бывало, она принесет нам кувшин молока с работы (некоторые женщины из деревень приезжали работать, привозили что-то из дома коллегам), а если повезет, то и сыра кусок. Душистый такой, аж на языке таял, сейчас такой если и делают, то он стоит крайне дорого…

Про школьные годы и Ганновер – вообще отдельный разговор.
Мать верила кому угодно, лишь бы не нам. Я как-то раз поссорилась с одной девочкой, потому что она меня оскорбила. Я ее ударила, не стала долго рассусоливать. Эта стерва тут же убежала жаловаться своим родителям, а они – моим. Мама меня сначала побила ремнем. До такой степени, что сломалась пряжка. Мои попытки объяснить суть ситуации никогда не венчались успехом, а в этой ситуации – тем более. Меня повели к родителям этой девочки, чтобы я извинилась. Я стояла там, плакала и извинялась. У тебя когда-нибудь было чувство такое, что ты извиняешься и неизвестно, за что? Вот у меня также было. С твоей матерью была примерно такая же ситуация. Только она долго терпела. Потом все-таки подралась. Родители ей поверили, насколько помню, больше, но не намного.

Отец был с нами в то время редко, но мы были ему рады. Он, когда приезжал с учебы, всегда привозил нам что-то хорошее, будь то сладости или игрушка. Им была недовольна только мать. Я и сестры были не единственными, на кого в доме кричали.
Он же был нашим идеалом. Спокойный, пошутить мог, работал, как мог, троих детей поднимал. Он был родителем также строгим, но не тираном. Он ни разу не поднимал руки ни на меня, ни на сестер, крайне редко повышал на нас голос. Именно его мы всегда уважали. У него не было времени на нас, но если было, то его почти всегда хотелось растянуть побольше. Нам часто мешала опять же мать.

Она часто на него кричала, ругала. Причины были те же, что и насчет нас: «не так сидишь, не так свистишь». Мать с отцом всегда были до крайности разными людьми, и я не понимаю, как они вообще поженились.
Позже он изменил ей несколько раз. Для нас это не было удивлением, если честно. Мы понимали, почему.
Отец однажды приехал с учебы, как всегда, с тетрадями, лекциями… Мама нашла в страницах рисунок обнаженной женщины. Неизвестно, был ли отец с ней в какой-то тесной связи. Но рисунок действительно был красивый, мы нашли его первыми, не могли оторваться от него. Он не казался нам какой-то пошлостью, наоборот, это был для нас шедевр, достойный Лувра или Третьяковской галереи. Я и Чарли всегда любили рисовать и, когда мы увидели рисунок, мы поставили себе цель рисовать также красиво. Рисунок мы вложили обратно, чтобы никто не знал, что мы его видели. Потом мать его нашла там, куда мы его вложили и в порыве гнева порвала. С того времени остался только второй отцовский рисунок – его автопортрет. Он в то время еще бороду недлинную отращивал. Хорошие были рисунки…

Такие склоки не были ни для кого удивлением. И мы не смели вмешиваться, чтобы в пылу и нам не досталось. Но, тем не менее, мать всегда была, извиняюсь, дурой. Ее муж был просто бальзамом на душу, никогда ничего не «держал под кожей», говорил, как есть, работал на благо семьи. И как же нам было плохо, когда его не было рядом. Он был и является на данный момент нашим светом в окошке. Мы с сестрами никогда не приходили в родительский дом. Только к отцу.

Знаешь, я еще могу простить матери то, что она нас била, унижала, но я не прощу ей одного.
Как-то раз, когда отец на учебе был, она позвала в гости к себе кого-то, в том числе и брата своего. Плаха плачет по этой твари! Позвала, значит, все веселятся, шумят. А мы спрятались, кто где. Когда прятались, то все точно знали: на чердак идти нельзя – худо будет. Матери твоей твердили, «Герти, не ходи на чердак», ей повезло. А Чарли… Этот ублюдок поймал ее на чердаке, когда та все-таки попыталась там спрятаться. Бедняжка Чарли! Она сама по себе была, примерно, как ты: пышная, прямо кровь с молоком, было за что взяться. Это сыграло против нее. После той ночи она уже не была, как прежде. Раньше она шутила, была веселая, хоть и застенчивая, стеснительная. После той ночи она стала запуганной, ее переживания за пряник не узнаешь. Она стала сама себе крепостью, а с самой высокой башни посылала всех к чертовой матери от себя и своих чувств.
Она, я знаю, рассказывала тебе, как у нее было все чудесно в шестнадцать лет. На самом деле все было так, как ты сейчас услышала. Никакой романтики и никакой любви.

За вот эту ночь я все-таки никогда не прощу мать, что бы мне не говорили вроде «разве можно на родителя зла держать?!» и сколь бы долго ни плевались от этого в меня желчью. Тем более не только на это я могу обижаться.
Когда мы переехали в Зальцбург, ругань и скандалы продолжались. Казалось бы, что все уже как обычно, что пора бы привыкнуть… Родителям было около тридцати. Вроде бы не старые, но лицо отца уже выглядело потрепанным. Видно, что он начинал уставать от этого брака, но держал тот факт, что дети были маленькие.

После очередного скандала по пустяку отца чуть не хватил инфаркт. Мы все боялись его смерти, мы все боялись остаться с матерью и остаться без защиты. Нам повезло, что отец пришел в себя, успокоился. После этого мы с сестрами стали к нему еще ближе. Однако где-то спустя год его мать поймала за попыткой повеситься. Спасла. Хоть за это ей спасибо.

С того момента прошло уже несколько лет, ты и Вильгельм уже родились. Мы как-то собрались на праздник. Рождество или Пасха… Какой-то святой праздник, в общем. Мы все были в приподнятом настроении. А мать меня с Чарли прокляла. Взяла и прокляла! Вслух и громко, как обычно. Я не помню, в чем мы на тот раз провинились, но мы после этого долго с ней общаться не хотели. Очень долго обиду держали. Не знаю, как Чарли, но меня это до сих пор гложет.

После этого отец изменил матери. Тебе лет десять было уже. В тот момент мать решила, что надо копить на дом в Швейцарии. Стали копить. Тем летом отец познакомился с какой-то женщиной в Цюрихе, вроде как у них что-то было. Отец тем временем уже собрался квартиру продать, лишь бы переехать в Цюрих к той женщине. Мать тем временем каким угодно способом гнала эту женщину взашей по телефону, с чужих номеров присылала сообщения о требованиях «перестать посягать на квартиру». Сделав все, что в силах, мать пошла к своей знакомой-ясновидящей, просить совета и по возможности какого-то приворота или чего-то вроде того. Это женщина сказала ей, что в церковь надо сходить, помолиться и всякое такое... и тут она сказала, что «на тебя дочери обиду держат, что-то ты им сказала дурное». Знаешь, какой был ответ матери? «Не помню»! Я и Чарли даже не знали, как отреагировать.

Тем не менее, вся семья, кроме Гертруды, пришли в церковь. Даже отец, который к религии вообще равнодушен. Живет человек и без Бога ему хорошо. Чтобы не ссориться, пошел. Я обычно хожу в церковь во Флоренции, поддерживаю теплые отношения с одним епископом, он мне как второй отец. После исповеди ему у меня всегда ощущение, что земли под ногами нет. Мне легко дышится, как будто холодной воды из ручья выпила. Хочется летать! А когда я вышла из той церкви, то никакого ощущения не было. Что была я там, что меня там не было – все равно. Бабушка же твоя пришла, помолилась и решила, что можно грешить дальше. Женщины из Цюриха уже не было в жизни ее мужа, но тем не менее, всегда находился повод его пилить.

Позже они купили в пригороде этого же Цюриха дом. Слегка потрепанный временем. Отец его как будто на ноги поднял! Сделал все так, что не придерешься ни к чему. Мать все равно находила к чему.
В этот же дом отец привез свою старую мать, нашу бабушку. Она уже от старости немного выжила из ума: не понимала, что недоеденную еду из тарелки не выливают обратно в кастрюлю, оскорбляла нас, думая, что мы ничего не слышим. Ей простительно. Думаю, объяснять, что мать с ней теплых отношений не поддерживала, орала на нее, не надо. Считала, что она отравляет ей жизнь.
Все в итоге сошлось к тому, что отец решил подать на развод. Почти сорок лет вместе прожили. Точнее, уживались, как могли. Возможно, это даже к лучшему. Может, отец все-таки сможет устроить себе более достойную жизнь с более достойной супругой.

Тетя выкинула в окошко уже третью сигарету и села за стол. В комнате как будто стало еще темнее. Я видела, как дрожали худощавые тетушкины руки. Было слышно, как тикают часы. Казалось, что она сейчас заплачет… заплакала. Точнее, сидела, давилась жгучими слезами, ее ноздри от волнения раздувались, а подбородок сводило судорогой, но не показывала, что плачет. Старалась делать это как можно незаметнее. Хотелось обнять ее, как-то успокоить, но я почему-то побоялась – просто подбадривающее положила свою ладонь на ее руки, которые тут же сжали ее, как последнюю надежду.

Подали на развод. Мы надеялись, что хоть это пройдет хорошо, без дрязг. Ошиблись. Мать поступила крайне подло. Так изначально сложилось, что все заработанные деньги они оба складывали на сберегательную книжку матери. Никто не знал, что они разведутся! Просто складывали все деньги и все… А до вынесения приговора суда мать сняла все деньги со счета, оставив отца просто без гроша в кармане и со старой матерью, а сама ушла. Развелись, а деньги теперь он никак не получит, как бы кто не старался. Выходит так, что отец всю жизнь работал, трудился, как пчелка, а все труды впустую ушли.

Это крайне подло, никто не сомневается. Отец часто звонит мне, мы интересуемся, как друг у друга дела, но я понимаю, что он бы вряд ли захотел жить дальше, если бы не старая мать и ответственность за нее. Он бы, наверное, опять попытался бы повеситься. Он явно заслуживает большего. Поэтому нам важно быть с ним сейчас рядом. Если не сейчас, то как можно раньше надо к нему приехать. Я тебя агитирую, да, но думаю, ты понимаешь, что эта агитация справедлива.

Мать сейчас живет у подруги, довольствуется ее компанией, компанией дочери этой подруги. А когда у этой дочери появилась дочь, то радости теперь у нее выше крыши. Она не вспоминает ни своего бывшего мужа, ни детей. Мне неизвестно, что у нее на уме. Но, я так понимаю, друзья у нее правда всегда были впереди семьи.

Тетя Лиз взглянула на часы. Мы обе не заметили, как пролетело два часа, но в сон никого из нас двоих не клонило. Казалось бы, сейчас будет еще история, но, улыбнувшись, тетя кивнула в сторону комнаты.
«Пойдем спать. Уже поздно», - тетя встала из-за стола.
Мы вышли из кухни в спальню, переоделись и упали на постель. Были еще какие-то разговоры обо всем и ни о чем. Затем тетя заснула. А я лежала лицом к стене, заново проигрывая в голове ее монолог, с ужасом представляя все описанные тетей события.