Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Катарсис

****
Дождь за окном намекал на то, что нужно было взять с собой зонт.

Холодные капли нехотя стекали по запотевшему стеклу, завоевывая все новые пространства. Капли не хотели исчезать, но все равно сливались в одну – нахальную и толстую. Летний дождь, искажающий привычную реальность, казался благословением.

Зонтик Кюхена был черным, с тяжелой костяной ручкой в виде стилизованной головы дракона. Однако это не мешало ему радоваться долгожданной прохладе. Напоминая самому себе небезызвестную Мери Поппинс, он с затаенным восторгом перешагивал увеличивающиеся в размерах лужи и мурлыкал под нос прилипчивый мотивчик.

Дождь шуршал и пытался скрыться в густой листве. Кюхену было неимоверно жаль сорванные дождем листья, которые как кораблики, созданные детскими ручками и мечтами, плыли вдоль собирающихся ручейков.

В такие дни, полные блаженного неведения, хотелось жить. Просто – жить.

Даже если бы дождя не было, Кюхен все равно вышел бы из своей квартиры, чтобы сделать несколько сотен шагов в сторону другого человека. Всю свою жизнь он наслаждался дождем и ночными огнями Сеула, пока его единственный друг мотался по свету в поисках идеального места. Шивон был лихим ветром, сносящим все со своего пути. Они познакомились на первом курсе университета, когда Кюхен еще не был вдовцом, и с тех пор интуитивно старались держаться рядом, даже болели за одну и ту же футбольную команду.

Пока Шивон искал свое место в мире, Кюхен долго не мог прийти в себя после смерти жены. После нее все женщины казались пустыми и назойливыми, они забивали свои головы никому, а в первую очередь себе ненужными страданиями, бесполезными заботами и пустыми словами бульварных романов. С тоской помогала справиться только тяжелая, почти рабская работа. Он потратил на издание последней книги все свои силы и посвятил ее девушке, оставшейся в его памяти навсегда молодой. Страницы были до краев наполнены несбывшимися мечтами.

И вот, из затянувшейся командировки возвращался на родину его старый друг. Квартира Шивона, спрятанная на двенадцатом этаже одной из новостроек, на первый взгляд казалась нежилой. На второй взгляд, уже жилой, но временно забытой. Только Кюхен знал, что все дело в ее хозяине. В блудном друге по имени Шивон.

Чужой дом встретил его тишиной и полумраком. На всех окнах задернуты шторы, а едва не погибшие цветы с подоконников давно перекочевали в квартиру Кюхена. Здесь не ощущался даже намек на запах хозяина.

Кюхен не мог винить в этом Шивона. Зато мог оживить все, чего касался.
В распахнутые настежь окна дышал дождь, не прекращавшийся ни на минуту. Холодильник после долгого отдыха с удовольствием заурчал, позволил расположить на своих полках свежие продукты. Кюхен намеревался превратить эту темницу в настоящий дом.

Мягкий ламповый свет разбавлял сгущавшиеся сумерки. На плите уютно шипело разогревшееся масло, грелся чайник, глухо стучал нож о разделочную доску. Телевизор в углу мирно бормотал, вещая очередную развлекательную программу. Кюхен умел и любил готовить. Ему было бы в радость проводить на такой прекрасной кухне больше времени, но у него был свой дом. Маленький, далеко от метро, но свой.

Здесь отыскался даже фартук в синий горошек.

Мягкая двуспальная кровать была перестелена, простыни хрустели от чистоты. Пыль постепенно исчезала с полок, с фотографий на стенах улыбались люди. Шивон должен вернуться туда, где пахнет жизнью.

Все шесть месяцев командировки Кюхен скучал по своему другу. Китай и Корея оказались такими далекими друг от друга, хотя территориально находились рядом. Редких звонков по скайпу и текстовых сообщений оказалось слишком мало для того, чтобы заполнить пустоту. Если Шивон хотел его успокоить – он там жив и относительно здоров – то не достиг своей цели. Кюхену всегда было мало, но он молчал. Не спешил омрачать устоявшиеся отношения.

Хотелось снова ощутить под пальцами жесткие волосы, вдохнуть неизменный аромат туалетной воды. Сказать, что скучал. Но он молчал. Всегда молчал.

Шивон на поверку временем оказался вредной привычкой, приносящей океан запретного удовольствия и осознания неправильности. Всегда правильный и благообразный Шивон возвращался к нему, когда появлялось желание почувствовать себя любимым, и Кюхен не мог винить его в этом.

Иногда его посещали мысли о том, что любит он неправильно. Нельзя отдавать все свои силы одному человеку, посвящать свою жизнь одному, забывая об остальных. Его мама так быстро постарела и тоже хотела видеть своего сына чаще, чем на выходных. Ей было сложно справляться без мужа, и Кюхен понимал ее. Отца, его сильного и всегда доброго папы, не хватало очень сильно.

В распахнутое окно ощутимо сквозило, босые ноги мерзли на холодном паркете, но Кюхен все равно подкурил вторую сигарету. Вместе с дождем приходили редкие чувства, поднималась из глубины души необъяснимо тяжелая тоска и тягостная задумчивость. Яркие зонтики скользили внизу по зеркально отполированным дорожкам, терялись среди зеленой листвы. Эти смазанные пятна людей превращались в отдельную неутомимую реку, и рев машин заглушался запахом свежей воды и пыли. Водяная крошка оседала на волосах и горле, заставляя кашлять. Дым поднимался вверх и отражался в каплях желтыми вечерними окнами.

Кюхен старался выкинуть из головы все мысли о пропавшем вдохновении, тоске и сырых улицах, когда на приход хозяина входная дверь отозвалась рядом щелчков. Окурок полетел вниз с двенадцатого этажа, рассыпая по пути искры-самоубийцы. Возможно, их судьба была даже счастливее, чем его собственная.
****
Тогда, все происходящее казалось в порядке вещей.

Накрытый стол, робкие огоньки свечей и аромат именинного торта, шипучее шампанское в бокале, которое позже подарит головную боль, и улыбки самых близких людей. Разноцветное конфетти на полу и в волосах. Тихое бурчание телевизора, под которое слипаются глаза.

- Папа, Шивон-хен уснул, - маленький мальчик прижался к Кюхену, обнимая его тонкими ручонками. В его широко распахнутых глазах отражались дрожащие огоньки свечей и бесконечная любовь к самому родному человеку на свете, который обнимал его как величайшее сокровище.
- Ну не будить же его теперь, - Кюхен ласково погладил сына по мягким волосам и неожиданно сам для себя зевнул. – Пойдем тоже спать? Бабушка давно легла. Минни?

Мальчик кивнул, не собираясь отпускать от себя любимого папочку. Кюхен на это шкодливо улыбнулся и подхватил сына на руки, тот взвизгнул от неожиданности.

Они давно не спали вместе. Сонмин почти все время проводил с бабушкой, которая с удовольствием помогала сыну, оставшемуся один на один с новорожденным ребенком. Сонмин ничего не знал о своей матери, но любил подолгу разглядывать ее фотографии. Мама казалась красивой. Только отец не любил рассказывать о ней, каждый раз увиливая от вопросов.

- Пап, а давай подарки вместе дарить? – сонно пробормотал Сонмин, пока Кюхен переодевал его в мягкую пижаму. В детской царил полумрак, который чуть расплывался от света ночника в виде забавной черепахи. Кюхен еле заметно хмурился, застегивая маленькие пуговички на пижаме сына, которые так и норовили сбежать из-под пальцев.
- Ложись скорей спать, котенок. Подарки никуда не денутся до утра.
- Хёну понравится рисунок, правда, пап?
- Корабль получился очень красивым. Уверен, Шивон обрадуется. Ну же, залазь под одеяло, - от вида зевающего сына щемило сердце. Мальчик был очень похож на свою покойную мать, только глаза у него были точно отцовские – темные, глубокие. Сонмин становился похожим на него – слишком серьезный для своих пяти с половиной лет. Кюхен нежно поцеловал сына в лоб, отводя с него мягкие волосы, чуть вьющиеся на концах.
- Спокойной ночи, пап. Я люблю тебя, - еле слышно прошептал мальчик, крепко прижимаясь к отцу, сердце которого дрогнуло и заболело сильнее. Спокойный полумрак детской комнаты на миг показался удушающим тяжелым мешком, грозившим лишить сил. Кюхен тихо сглотнул вставший в горле горький комок. Как же все-таки ему повезло в том, что он может обнять собственного ребенка.
- Я тоже люблю тебя. Спи, котенок.
****
Совсем не обязательно было находиться рядом, чтобы любить. Достаточно лишь изредка смотреть на общие фотографии и твердо знать, что у Шивона все хорошо.

Кюхен не зачеркивал дни в календаре черным, не считал часы и ни на что не надеялся. В какой-то момент единственное, что стало для него важным, - любить и верить, что мысли материальны. Он представлял Шивону замечательную жену и ребенка, а лучше парочку – мальчиков, рисовал в своем воображении просторный дом, залитые солнечным светом пустые комнаты, розы в теплых керамических горшочках на каждом окне. Дразнящий аромат кофе и чуть теплых тостов, на которых нехотя плавился кусочек сливочного масла. И, обязательно, споры на пустом месте и еле слышимые слезы в голосах. Глухие хлопки дверей. Кофейные зерна окажутся пережаренными, а тосты подгорят. Рубашка все еще будет не глажена, а пора уже выходить. За окном будет не солнце – серая осенняя слякоть или утомляющая с самого утра духота. Пыль на верхних полках и беспорядок в ванной комнате. Конечно, все будет.

Кюхен искренне желал счастья своему другу.

- Котенок, давай просыпаться, - Кюхен с улыбкой принялся будить сына, сладко заворачивающегося в одеяло. Тот недовольно бурчал на легкую щекотку и старался удрать от холодных рук.
- Ну, еще минуточку…

Жизнь была похожа на картину – завораживающие мазки масла на лицевой стороне, упорядоченность, выглядывающая из хаоса, а на обороте – на скорую руку сколоченные доски и следы от испачканных красками пальцев.
****
- Ты испачкался, - почти равнодушно заметил Шивон, кончиком пальца стирая с нижней губы Кюхена шоколад. – Не понимаю, как ты можешь это пить. Чересчур приторно.
- Мне нравится, - Кюхен машинально облизнулся, но не ощутил ничего кроме теплого молочного привкуса. Шивон метался по кухне, как тигр в слишком маленькой для него клетке, где выпущенные когти и острые клыки становятся оружием против самого себя.

Поздняя осень была необычно урожайна на дождливые дни. Небо плотной пеленой затягивало тучами равномерно сырого цвета, ветер то поднимался, срывая с мерзнущих деревьев листья, то ненадолго пропадал, умывался темными водами реки. Люди впадали в крайности, не зная как к этому относиться. Шивон определенно нервничал. Его с самого утра охватило необъяснимое чувство беспричинной нервозности.

Тихо шумели капли, сами для себя отстукивая победный марш, на грани слышимости бормотал телевизор. Диктор вещал последние новости, желал всем зрителям приятных выходных. Только Шивон выхода не видел.

- Давай съездим на побережье? – Кюхен зябко повел плечами, подумывая о том, что стоит прикрыть окно. Босых ног все чаще касался влажными лапками ветер. Кюхен любил море всем сердцем, что было свободно от любви к людям. Он готов был возвращаться туда, где родился, к самой холодной, темной воде с осколками синего льда и неба. Снова собирать на берегу пустые ракушки и камушки, сухие прядки водорослей, остро пахнущие солью. Чайки над морем всегда кричали о чем-то непобедимом, стойко доказывая свое право на полет ледяному ветру.
У моря была своя неведомая человечеству жизнь и душа.

- Слишком холодно, Кю, - Шивон с каким-то ослиным упрямством метнулся к окну, захлопывая створки. Кюхен иногда не понимал этого человека. Впрочем, он вообще мало его понимал. Вторая чашка с травяным чаем бесполезно остывала на краю стола, он ни разу так и не коснулся ее. – Я улетаю обратно. Через два дня.

Кюхен вопросительно заглянул в темноту своей чашки. Этого следовало ожидать, Шивон последнее время действительно не мог дышать в Сеуле. Разумеется, он рано или поздно должен был уехать.

- Кю-а, я прошу тебя, поехали со мной. – Видимо, лицо Кюхена не выражало того, что от него ожидали. Без Шивона каждый день был понедельником. – Ты сможешь продолжить писать и в Гонконге, обещаю тебе.

Иногда он брал на себя слишком многое, рискуя сломать позвоночник под этим грузом. Кюхену совершенно не нравилось, что перед ним встают на колени и требовательно настаивают на одном. Ситуация сама по себе была абсурдна. Шивон казался нелогичным и неприятно нервозным. Несмотря на это, Кюхен, больно закусив губу, осторожно поглаживал хёна по склоненной голове, теребил спутавшиеся прядки. Неосторожным словом он мог разрушить все, что нажил за последние годы, добавить горечи в и так переполненную чашу.

И тогда Кюхен обещал подумать над этим.
****
- Кюхенни, уезжай с ним.
- Мам, ну как я вас тут брошу? – сглатывая слезы, пробормотал Кюхен, плотнее прижимая к уху сотовый телефон. Обкусанные губы пощипывало от соли, а глаза начинали болеть. Кюхен слишком долго сдерживал в себе отчаяние и неясную обиду на сложившееся положение.

Долгие годы он тщательно строил самую хитроумную, на его взгляд, ловушку для Шивона, а в итоге попал в нее сам. Что-то в известном ему уравнении было неправильно, потерялась какая-то важная составляющая, которая делала все окружающее понятным и простым.

Солнце оставалось на своем законном месте, оно по-прежнему яростно боролось за свое существование с мирозданием и согревало озябшие руки прохожих. При взгляде на него все также начинали ныть глаза, растворяя в воздухе масляные круги алой краски. Кюхен раз за разом поднимал голову, всматриваясь в ясный солнечный диск, будто надеясь увидеть в нем изменения. Только изменилось не солнце. Изменился он сам.

- Сынок, тебе нужно поехать. Минни на тебя не обидится, а потом, кто знает, может и сам переберется к вам. А за квартирой я пригляжу, и за цветами твоими…
- Мам, я не могу так. Мам, мама, – сдержать рвущиеся из груди всхлипы не было никакой возможности. Кюхен плакал так горько впервые после смерти отца, до боли сжимая кулаки, не в силах остановить поглотившее его отчаяние. Слишком сильные для него чувства раздирали бедное, измученное сердце. Он не мог оставить свою мать одну. Просто не мог лишить ее поддержки и субботних посиделок за чашкой чая, не мог уехать от самого родного человека. Ведь дом там, где мама. А мама у человека всего одна, и она с каждым годом не становится моложе.
- Сынок, я всегда буду любить тебя. Слышишь? Не плачь, Кюхенни, пожалуйста. Не плачь, родной. Хочешь, я сейчас приеду? – Мамин голос звучал встревоженно и хрипло. Кюхен с трудом вдохнул, стирая ладонью слезы со щек. Он не имел никакого права так расстраивать своего любимого человека.
- Я тоже очень сильно люблю тебя, мам. Тогда… я попробую съездить? Ненадолго? А потом вернусь к тебе, ладно?
- Тебе нужно немножко отдохнуть, Кюхенни. Ложись спать, а завтра все обдумаешь, как следует. Залезай в кроватку, мой хороший. Спеть тебе?
- Я люблю, как ты поешь, - Кюхен, не раздеваясь, забрался под холодное одеяло и попытался дышать глубже. Истерика медленно отступала, повинуясь любящему голосу мамы и ее замечательной колыбельной песне, которую она сочинила сама и пела ему в детстве каждый вечер перед сном.

Рядом с мамой можно было ничего не бояться. Хотелось укутать ее заботой и защитить от всего на свете. Только пока получалось наоборот.
****
Через распахнутое окно в спальную комнату проникал слабый утренний свет, смешивающий густые тени с рассветными лучами. Тихо отстукивали часы на столе – тик-так, тик-так. За столом, в одной из самых неудобных поз спал человек, незаметно сморенный собственным упрямством и вдохновением. Его сонных посетителей не смог прогнать ни равномерный шум работающего процессора, ни звук открывающейся двери. Осторожные шаги раздались в коридоре, об полочку робко звякнули ключи, словно колокольчик отозвался на дуновение воздуха.
Шивон как можно тише проскользнул в комнату и устало опустился на неразобранную кровать. Сил, чтобы раздеться и забраться под одеяло на пару часиков, не осталось.

Ему хотелось исчезнуть. Минута слабости, которую он редко позволял себе, накатила где-то между третьей и четвертой стопкой не самого лучшего коньяка. Последнее время у него все валилось из рук: клиенты предлагали невыгодные условия; начальник ругался и грозил лишить премиальных, на которые Шивон давно планировал свозить своего любимого донсена отдохнуть на пару деньков в Тайланд.

Голова тихо гудела, то ли от мыслей, то ли от впитавшегося в воротник пальто дешевого привкуса бара и чужого запаха прогорклого табака. Он не думал, что Кюхен снова будет ждать его всю ночь. Стоило бы взять себя в руки и соскрести со стенок души последнее спокойствие, чтобы не расстраивать его.
Нужно было что-то решать с работой, искать новое место. Банковский служитель не останется на улице без гроша в кармане. А до того…

Нужно было попытаться улыбнуться так, чтобы Кюхен поверил – с его непутевым хёном все в порядке. Надо сделать это как можно лучше, чтобы тот перестал мучиться и переживать, отказывать себе в удовольствиях. Будто это самопожертвование могло что-то изменить.

Только губы никак не хотели слушаться доводов разума.

- Ты не ночевал дома.

Шивон вздрогнул всем телом от неожиданно раздавшегося голоса Кюхена. Тот нехотя прогнулся в спине до ряда устрашающих щелчков и зевнул, прикрывая ладонями рот, до выступивших слез на глазах. Солнце с любопытством заглядывало в открытое окно, любуясь собой в зеркальных поверхностях. Шивон упустил тот момент, когда солнечные лучи проскользнули в комнату, оставляя на темном паркете свои автографы.

- Горе ты моё, опять выпивал?
- Контракт не состоялся, - глухо ответил Шивон, пряча немного припухшее лицо от внимательного взгляда своего донсена. Раздался тяжелый вздох. У Кюхена всегда были такие нежные руки, что сопротивляться им становилось почти невозможно, особенно когда он мягко и заботливо поглаживал своего непутевого хёна по растрепанным волосам.
- Ты обязательно найдешь выход из этой ситуации, хён. Я в тебя верю, - ласково прошептал Кюхен, прижимаясь ближе к расстроенному любимому. – Потому что хён самый лучший, самый трудолюбивый, самый талантливый человек, которого я знаю.
- Кюхен-а, я… - сдавленное бормотание не совсем трезвого Шивона отозвалось в Кюхене дрожью, природу которой он не мог понять.
- Я тоже люблю тебя сильно-сильно. Не думай о плохом. - Легкий поцелуй в горячий лоб дался нелегко, как и в горьковатые от выпитого алкоголя губы. По лицу Кюхена скользнуло чуть насмешливое и ироничное выражение. – А теперь давай-ка в душ. От тебя пахнет так, будто всю ночь провел в борделе.

Разумеется, он любил этого человека. Очень правильного и упрямого, бесконечно внимательного к своим друзьям и коллегам по работе, милосердного и, безусловно, понимающего. Того, кто винил себя во всех неудачах и отказывался от признательности. Кюхен видел в нем все, что хотел любить.

В груди не осталось места для вихря чувств, грозящего поглотить их обоих с головой. Под защитой хрупких ребер властвовало самое терпкое и непонятное из всех чувств, чье имя многие так никогда и не узнают. Они берегли его вместе, этот нежный и слабый цветок, готовый погибнуть от излишне суровых морозов. Когда-нибудь он окрепнет и в благодарность подарит своим защитникам самое крепкое на свете тепло.

Улыбка вернулась на лицо Шивона, не требуя от него предполагаемых титанических усилий. Самым лучшим лекарством от уныния стало его личное маленькое солнышко с золотыми руками и лукавым взглядом.

- Кю-а, поставишь чайник? Хочется попробовать того чая, что ты купил недавно на рынке.
- Ну-ка, пошли в душ тебя провожу, заблудишься еще по дороге. И пальто с шарфом отдай, я их в стиральную машинку закину, - смущенно ворчал Кюхен, подталкивая не сопротивляющегося, смеющегося хёна к двери ванной комнаты. – Раздевайся, да поживее. Надо же, весь пропах, алкоголик несчастный. Никуда больше тебя не пущу, будешь со мной за ручку ходить и прикованный к кровати спать. Что за смех? Ну и кто из нас после этого извращенец, хён?
****
Иногда в голове Шивона, занятой биржевыми ставками, появлялась пугающая мысль, что вся его жизнь, с момента рождения и до самой смерти, была лишь гениальным воплощением идеи одной из книг Кюхена. Это понимание придавливало к земле, не давало вдохнуть и открыть крепко зажмуренные глаза.

Шивон покупал книги Кюхена в день их выхода, несмотря на то, что близко общался с самим автором и всегда мог рассчитывать на самый первый экземпляр. Всего шесть томов, которые он возил с собой, хотя по памяти мог воспроизвести из них любой отрывок. Шесть томов любви и грызущей тоски по тому, что скрыто от чужих взглядов и чужих чувств.

Люди любили истории Кюхена, но не любили его самого. Находиться с ним наедине для многих было настоящим испытанием. Кюхен создавал свой уют, разрушая чужой, и даже не догадывался об этом. Он был совершенно невыносимым по ночам, ложился спать под утро и курил невыносимо много, так что вся одежда очень правильного Шивона пропиталась горечью, которую не мог перебить ни один аромат. В том числе, аромат самого Кюхена. Он вечно распахивал окна, даже зимой, мерз сам и вынуждал мерзнуть рядом с ним других. Он стучал клавиатурой по утрам, когда накатывало вдохновение, с громким сопением и зевками ставил чайник на плиту, а Шивону дико хотелось съехать и выспаться в чужой кровати.
Но все-таки, Кюхен был невыносимо уютным. Конечно, для человека, который даже от сковородки требовал большего. Шивон мирился с этим, приучая себя к мысли любить даже такого Кюхена. Потому что другого выхода не было. Или он не хотел его искать.

Когда у Кюхена появился новый редактор, дышать стало чуточку легче.

- Издательство хочет, чтобы книга была на написана китайском. В таком случае на подготовку рукописи уйдет больше времени, чем планировалось. О чем они думают? - недовольно бурчал в ванной Кюхен, ни на секунду не отвлекаясь от борьбы с собственными непослушными волосами, которые хотели виться наперекор мнению хозяина.

Шивон пытался понять, что в этом утре было не так. Обычно завтрак готовил Кюхен, каждый день придумывая что-нибудь новенькое, что можно было быстро съесть или захватить с собой на работу. Кофеварку запускал тоже он, Шивон даже опасался к ней прикасаться, предпочитая варить кофе по старинке.

- Почему ты молчишь? Тебе не интересно? – Кюхен выглядел так потрясающе, что Шивон на миг почувствовал досаду. Когда они проводили выходные вместе, тот так не наряжался. И совершенно точно не пользовался туалетной водой, предпочитая просто собственный запах и чистоту.
- Извини, задумался. Во сколько тебе нужно быть на встрече?
- Через час. Ты меня подбросишь или вызывать такси?

Шивон не мог признать себе в том, что боялся. До слез боялся того, что Кюхен однажды не захочет вернуться. Перестанет писать, использовать слова Шивона в своих работах, прекратит волноваться по пустякам и заставлять пить витамины. Одна лишь мысль о том, что когда-нибудь его номер станет неважной строкой в телефонной книге, сотрутся из памяти ласковые прикосновения и вечно холодные руки человека, занятого сидячей работой, приводила в ужас.

Такие мысли мешали жить и радоваться тому, что есть. Кюхен еще ни разу не давал повода для сомнений. Потому что он был таким всегда – не разбрасывался обещаниями и словами, он слишком хорошо усвоил их силу. Наверное, именно поэтому Шивону становилось страшно. Кюхен никогда не говорил, что останется рядом с ним, чтобы по-прежнему нудеть и заставлять надевать теплые носки.

- Завтракай быстрее, а то стоять нам в пробках. Налить кофе с собой?

Кюхен оставил легкий поцелуй на гладко выбритой щеке Шивона, с затаенной радостью поднимаясь на цыпочки. Внутри них просыпалась мягкость, за которую можно было оказаться на плахе.

По ночам Кюхену все еще снился океан, резкие крики обеспокоенных чаек и неумолкающий шум волн под аккомпанемент северного ветра. Снился холодный, немного колючий песок и шероховатые покинутые моллюсками ракушки, рассыпанные по всему берегу пастельными мазками – нежно-розовый, аквамариновый и изумрудный на фоне песочного шелка цвета остывшего топленого молока. Во сны проник покинутый берег, ласково отзывавшийся на грубую ласку штормовых волн, и резко повзрослевший сын, протягивающий ему раскрытую ладонь, на которой лежал невзрачный гладкий камушек.

Мысли о родине с каждым днем сопутствовали правильным воспоминаниям. И от этого еще сильнее хотелось продолжать двигаться вперед.
****
Самым прекрасным временем года в Китае была осень. Небо становилось бездонным и невыносимо синим, утомленное солнце лениво заглядывало в окна и светило не так сильно, а по вечерам становилось прохладно, и можно было спать без включенного кондиционера. Дощатый пол на балконе больше не обжигал босые ноги, когда Кюхен выходил покурить в середине дня. Цикады в разросшихся кустах под окном практически переставали распевать свои летние песни, и, когда он лежал в полной темноте, перед сном, слушая скрип проезжающих мимо велосипедов и редкие звуки машин, ему их не хватало.
Но только море внутри что-то знало, хранило в себе тепло лета. Становилось необъяснимо грустно, что лето заканчивалось, даже если они жили в стране, в которой до декабря стоит теплая ровная осень.

Как-то незаметно за всеми делами в их небольшой семье появилось пополнение.

Небольшой щенок пуделя игриво переглядывался с Кюхеном, растерянно остановившимся посреди комнаты с погрызенными вьетнамками в руке.

Пушистое чудо не получалось не любить. Благодаря ему Кюхен заново открывал для себя раннее утро, перед которым замирал от восторга в детстве. Узкие улочки дремали, укрытые легкой туманной дымкой, наполненные теплым подслащенным молоком и спокойной красотой. Их покой изредка прерывал собачий лай или сонные разговоры людей на чужом, глубоком языке, незаметно поднималось над крышами умывшееся солнце и удивительно ласково оглядывалось вокруг: целовало бледную кожу Кюхена, взъерошивало волосы редких прохожих и садилось на темный собачий нос. Щенок неприлично счастливо нарезал круги вокруг восхищенно застывшего хозяина и без устали радовался своей, собачей жизни. После таких прогулок, раскрашенных раздумьями и мечтами, хотелось дышать с новой силой.
****
Кюхен чувствовал, как в его голове с каждым днем рождается новая история, которой он хотел бы поделиться с бумагой. Яркие картинки буквально вспыхивали, пока он стоял в очереди на кассе, гулял с собакой или хозяйничал в квартире. Искры грядущего вдохновения проскальзывали между вымыслом и реальностью все чаще, и однажды, после долгого похода за продуктами, он просто открыл новый документ и напечатал первое слово.

Отгорающую осень постепенно сменяла зима, теряя всю свою роскошь и опуская голову вместе с листопадом. Холодный ветер раздевал деревья нетерпеливо и яростно, будто моряк жену после долгого плавания. Люди старались быстрее добраться до тепла, почти не обращая внимания на жестокую красоту уходящего времени года. Впрочем, людям всегда было некогда замечать время, уплывающее у них из рук, в то время как секунды решали все.

Кюхен боялся замерзнуть этой зимой. Чем больше он писал и наблюдал за суматошной жизнью тихого района Гонконга, неторопливо выкуривая одну сигарету за другой, тем сильнее ощущал – чего-то не хватало. Хотелось вновь ощутить аромат маминой спальной комнаты, тонкий шлейф ее духов и выпить с ней чаю из смешных, излишне милых парных чашек, которые сам ей подарил. Кюхен скучал по сыну, который вынужден был расти без отца, потому что отец Сонмина сам оказался ребенком, не способным позаботиться даже о себе. Кюхен скучал даже по старой сеульской квартире, маленькой и темноватой, где можно было сесть напротив окна и неторопливо доверять белым листам свои мысли и чувства. Он понимал, что в нем накопилось слишком много сожалений и тоски, а еще больше – нереализованных желаний с золотистым напылением горечи.

Люди любили исчезать. Особенно в тот момент, когда ты к ним уже привязался.
Тем вечером Кюхен уже не мог продолжать писать. Возникало чувство, что с каждой строкой из его души ускользает тонкая струйка тепла и тут же растворяется в сгустившемся зимнем воздухе, проникающем в комнату через открытую форточку. Он со злостью захлопнул ноутбук, не заботясь об его сохранности. Глаза болели, словно в них засыпали толченого стекла и приправили острую боль прожигающей кислотой. Боль не приносила никакого морального удовлетворения.

Шивона не было дома, впервые за последнее время. Утром на его сотовый поступил звонок, после которого он в крайне смешанных чувствах оделся и уехал, даже забыв на прощание поцеловать вышедшего из кухни Кюхена. Ему оставалось только задаваться вопросом, куда мог пропасть его непутевый хён.

- А впрочем, к черту, - недовольно буркнул Кюхен. Уставшие глаза и отсутствие компании склоняли провести этот вечер наедине с новым боевиком и бутылкой вина из личных запасов.

Жизнь была неутомима. Она подталкивала в спину, заставляла до зубовного скрежета учить чужой язык, смотреть новости по кабельным каналам и ждать своего автобуса среди таких же, как ты, людей. Каждый день происходило так много событий, каждое из которых могло заставить поднять себя с обломков или еще сильнее запереть в броне отчуждения, что становилось не по себе.
Кюхен остановился около окна, невольно заинтересовавшись погодой. Солнце звало к себе, чтобы сполна насладиться последними тихими днями, в которые даже дышать было лениво. Ему все равно нечем было себя занять.
****
- Чашку латте с двойным молоком и шоколадный торт, пожалуйста.

- Не хотите попробовать наше фирменное мороженое с клубничным сиропом и шоколадом?

Официант улыбался ему так приветливо, будто они были друзьями с самого детства. Такие люди захватывали внимание с первого взгляда, где бы они ни появлялись, вызывая невольное восхищение напополам с завистью. Жизнь была к ним необычайно благосклонна и не одаривала печальными историями, которые имелись у нее в избытке. Эти люди вдохновляли остальных жить, безмолвно проповедуя счастливые безоблачные дали. Насколько это было правильно, Кюхен не знал, но в его книгах жили именно такие персонажи. Идеально неидеальные.

Китаец принес симпатично оформленный заказ, дополненный комплиментом от повара-кондитера – сладкой клубникой в темном шоколаде. Он улыбался так, что губы невольно растягивались в ответной улыбке, хотя на душе было необъяснимо тоскливо и сумрачно. Только выражение глаз казалось чуждым яркому солнцу, приглушая общее впечатление. На аккуратном бейджике, чуть криво пристегнутом к фирменному фартуку, было написано имя.

Джоу Ми. Юноша, смотревший на мир глазами глубокой старости.

- Счастливые люди не заказывают настолько сладкие вещи с похоронным видом и не проверяют каждую минуту телефон, который сами же до этого убрали в карман.
- Что, простите? – Кюхен удивленно встрепенулся, понимая, что все время неприлично внимательно следил за движениями чужих губ и пропустил мимо ушей все слова. Китайца уже и след простыл, только на столике терпеливо остывало заказанное кофе. Этот рыжий был нескладным и слишком тощим, но улыбка казалась уж больно вкусной.

В кафе кроме Кюхена сидела только пожилая леди, с отрешенным видом пьющая черную смолу американно. Она не вызывала никакого интереса, в отличие от чересчур проницательного официанта, захотевшего пробраться в его душу, а потом, оставляя повсюду рыжие волоски, исчезнуть. Такие люди манили на свой свет уставших путников, которые после сытного ужина неожиданно просыпались посреди чистого поля с пустым кошельком.

А еще, таких людей безумно хотелось присвоить. Повесить на них ярлык, приковать к себе обещаниями, безраздельно овладеть их душой и сердцем и никогда не отпускать. Только люди эти все равно уходили сами, как коты, - когда им вздумается.

Жизнь насмешничала и подкидывала все новые трудности, вызывая дикое желание выплеснуть накипевшее на читателя. Однако это не было выходом.

Кюхен не хотел по собственной воле сдаваться в плен теплым рыжим китайцам с хитрыми улыбками. Но салфетку, где разборчивым почерком был написан номер сотового телефона и имя, бережно свернул и убрал в кошелек. Возможно, молодой человек с именем Джоу Ми знает, что такое счастье?
****
Шивон мерз, надевал на себя почти всю имеющуюся в шкафу теплую одежду, и не видел особенной прелести в том, что ночью выпал первый снег. Хрупкие хлопья застенчиво укрыли темное полотно дороги, спрятались в еще зеленой траве и сиротливо путешествующих опавших листьях, на секунду прижались к теплым бокам бродячих собак и исчезли, как только люди заметили их.

Кюхен с детским восторгом наблюдал, как люди оставляли на белом покрове следы ботинок и шин, как боязливо жались к обочинам собаки и переставали зевать их хозяева. На несколько минут их квартал окунулся в легкую сказку с открытым концом, а потом туманный свет ревниво сжег первых вестников зимы.
Это было не самое лучшее время, чтобы задавать вопросы.

- Кюхен.
- Что? – неохотно отозвался Кю, возвращаясь в кровать. Футболка, в которой он спал, растянутая и полинявшая, кокетливо выглядывала из-под наспех одетого теплого свитера крупной вязки, который все время сползал с плеч. Шивону хотелось поправить его, а лучше и вовсе завернуть донсена в одеяло по самую макушку, чтобы не было соблазна забраться руками под нелепую одежду и зацеловать до синяков открытые ключицы.

- Ты всегда будешь со мной таким?

Шивон прижался губами к исхудавшим запястьям Кюхена, пробуя кончиком языка его запах и чувствуя тонкое трепетание крови под бледной кожей. Такой вопрос рано или поздно должен был прозвучать, Кюхен отчетливо понимал это. Понимал он и то, как нужно на него ответить. Только тяжело заходящееся сердце умоляло подумать еще немного и дать надежду самому себе.

Кровать сохраняла главное – их общее тепло и разделенный пополам запах. Даже спустя полгода он никак не мог привыкнуть к этому ощущению – домашней поддержки и заботы, уверенных прикосновений мужских рук.

- Навсегда ничего не бывает, - глухо ответил Кюхен, проглатывая давно приготовленный ответ. От слов зависело слишком многое. А иногда от слов зависело все. – Я буду рядом с тобой, пока это будет делать тебя счастливым.

Кюхен не любил несколько вещей – горячее молоко, отсутствие сигарет и слова «навсегда» и «никогда». Эти «навсегда» пахли кислыми яблоками.
****
После того, как Шивон сменил стул банковского клерка на кабинет в недавно открывшейся консалтинговой фирме, Кюхен много размышлял. Проносил палочки мимо рта, подолгу смотрел в одну точку, не мигая, и не отзывался на оклики, часто раздражаясь из-за громких звуков и мельтешащего перед носом Шивона.

Все его мысли было сосредоточены на последней главе романа, выход которого планировался на весну. Редактор регулярно напоминал ему о приближающихся сроках сдачи, но Кюхен медлил. Внимательно вчитывался в каждое слово, недовольно клацал по клавиатуре ночи напролет, переписывал целые абзацы и перетасовывал их как колоду карт.

Долгая гонка за личным идеалом закончилась одним утром. Он с удовольствием поставил финальную точку и отправил редактору последние исправления. От облегчения хотелось расплакаться. Кюхен торопливо сбросил домашнюю одежду и, даже не выключая ноутбук, забрался в кровать, под горячий бок сладко сопящего хёна.

Тот недовольно зашевелился, но вскоре затих, для верности придавив рукой вертящегося Кюхена. Тот только обрадованно улыбнулся и робко, совершенно невинно прикоснулся поцелуем к приоткрытым губам Шивона, про себя отмечая их изменившийся вкус.

Роман, который покоился в его голове, был посвящен их непростой истории с взлетами и падениями, невероятно горькими слезами и облегчением, страхом быть отвергнутым и бесконечным теплом любимого человека. Эта работа была честно выстрадана и написана собственной кровью, пропитана общей болью. Кюхену было почти наплевать, как примут ее остальные.

Весной, как и планировалось, роман был издан. И начинался он со слов:

«Не важно, какой конец вы запланировали для своей жизни. В ней обязательно появится человек, который перечеркнет ваш идеальный план, и вы, как последний идиот, отдадите ему все, чем владеете.
Он будет забывать позвонить и полить ваши цветы, переслащивать кофе и оставлять по всей квартире грязные носки, а, может быть, обладать одним из самых скверных характеров. Только вы все равно будете прощать все его выходки за один только извиняющийся взгляд и робкую улыбку.

Просто он будет знать, сколько ложек сахара нужно добавить в вашу жизнь, чтобы сделать ее счастливой».