Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Kids

The water is warm
But it's sending me shivers



Клементайн на самом деле не совсем понимает, почему Кенни так странно смотрит на Джейн, когда думает, что никто этого не видит; не знает, почему когда Джейн встаёт из-за стола, он хмурится; верхняя губа чуть приподнимается – склизкая розовая плоть под густой и неровной щёткой белёсо-серых усов – и обнажает пожелтевшие зубы; клыки особенно жёлтые и особенно острые, особенно – в свете фонарей в сумерках.

Один раз он спрашивает Клементайн, ничего ли с ней не делает Джейн – сама Джейн стоит недалеко, и он знает это, и Клементайн не может не смотреть на неё через его плечо; не может не смотреть и не может понять выражение её лица. Кажется, она на секунду сбивается, и что-то едва не выпадает у неё из рук, но от вони, которую источает Кенни, Клементайн приходится закрыть глаза – чтобы не вырвало, чтобы не заплакать, чтобы не вцепиться зубами в его лицо, – и она не уверена, что реакция Джейн – не игра её воображения.

В любом случае, Джейн не делает ничего; ничего особенного, по крайней мере. Иногда они разговаривают ночью – тихий-тихий шелест шёпотов; тише стонов орды за забором; тише неразборчивого ворчания Кенни во сне. Джейн почти не говорит; а когда говорит, Клементайн хочет её поцеловать. Катя бы расстроилась, потому что Дака ей целовать не хотелось, сколько бы нежно-розовых цветов с жёлтыми стеблями он ни нарисовал ей на асфальте.

Кенни – а за ним и остальные – те, кому не наплевать на Клементайн – видимо думают, что Клем не понимает, что к чему; и это её немного злит; правда, до злобы, что переполняла её в сарае, ещё далеко.

Она понимает – потому что помнит День Благодарения несколько лет назад; тогда ещё папа и мама были живые и счастливые, в фартуках и рукавицах с флагом штата. Папин брат в тот день пришёл со своей девушкой – со своей бывшей ученицей. Клементайн помнит, она была красивой, но кроме этого – ничего; ни лица, ни роста, ни даже цвета кожи. Зато Клементайн помнит, что сидела она точно напротив неё; пила вино из бокала, но как-то скованно; всё скованней с каждым глотком; и когда последняя янтарная капля сбежала со стенки обратно на дно, скованность осела на плечи всех в гостиной. Все разговоры резко смолкли – как-то неловко, будто все разом прервались набрать воздуха в лёгкие и постеснялись продолжить. Со своего детского стульчика – Клементайн ненавидела его и его спинку с разноцветными птицами и красным солнцем – она видела эти тяжёлые смущённые взгляды, устремлённые на дядю. (Клементайн ёжится и обхватывает себя руками на своей лежанке в полутора миллиметрах картона от земли – ей, на самом деле, не холодно в куртке, которую дала Бонни; просто напряжение того момента ощущается так ясно, будто оно осталось в полостях её костей и теперь резонирует с атмосферным давлением.) Они много говорили – тихо, очень тихо и зловеще серьёзно, как будто они все сидели на родительском собрании.

Девушка была молодая и красивая; кажется, почти как Джейн; и потом она ушла. Дядя ушёл за ней. Он был старше отца лет на десять; Клементайн боялась его, потому что глядя на дядю она будто бы смотрела на сморщенного и побелевшего отца.

Ближе к утру у Клементайн начинают стучать зубы, и Джейн вдруг обнимает её сзади; прижимается тёплой грудью к тщедушной замёрзшей спине Клем. При первых лучах солнца, борясь с желанием погладить длинную тонкую руку – с грязью, забившейся в крошечные ранки и царапины – она думает разбудить и отправить Джейн обратно до того, как проснётся Кенни; но её опрокидывает в состояние, отдалённо напоминающее сон, и прежде, чем она приходит в себя и вспоминает свои последние мысли – уже утро, и Кенни стучит ложкой по жестяной банке, собирая всех на завтрак, чуточку громче, чем нужно.

Ребекка, похоже, тоже переживает за неё, заражённая паранойей Кенни, – но у неё есть собственный нерождённый ребёнок, а Клементина не далее, чем пару недель назад, недвусмысленно ей угрожала. Как-то раз вечером, когда они заканчивают возиться на крыше, и Джейн помогает Клементайн спуститься, Ник ловит её у земли и держит на руках мгновение дольше – спрашивает, почти как Кенни, всё ли у неё нормально с Джейн. Наверное, он имеет в виду, не целовала ли её Джейн в теплице, скрывшись за перевязанными кустами помидоров; не пыталась ли заглянуть в окаменевшие от грязи и крови джинсы и под уродливую дутую куртку; Клементайн не отвечает, только смотрит пристально до тех пор, пока Ник не конфузится и не опускает её на землю. Он ждёт, пока спустится Джейн, и Клем знает взгляд, которым он её провожает; он спрашивает только потому, что не против сделать всё это сам.

Нет, Джейн не целует её; Джейн даже не обнимает её сама. Только когда они снова на крыше на следующий день, Клементайн порывисто обхватывает её за пояс руками во время короткого перерыва – и Джейн лишь едва слышно охает и как-то неловко ухмыляется, выжидая, когда Клем отпустит её; но Клементайн не отпускает, потому что её жёлтая куртка пахнет очень знакомо – сырой землёй, сырым деревом и смертью – тоже сырой; хлюпающей и склизкой.

Когда Джейн говорит, Клементайн хочет поцеловать её – и с каждой ночью устоять становится всё сложнее, хотя Джейн едва ли произносит хотя бы на одно слово больше. В основном это что-то обезличенное, со скрытым за интонациями и словами вызовом – даже если они обсуждают розовые среднепрожаренные стейки с кровью, на которые соскочили с обсуждения отрубленной руки Реджи – которая всё равно ему не помогла бы, криво усмехается Клементайн.

Ей всё чаще снится, что она захлёбывается, а вокруг всё пульсирует красным, и розовым, и белым; чем-то физиологическим; она царапается, задыхаясь, загоняя под ногти слизь, и просыпается с сосущим чувством в груди. После завтрака Кенни спрашивает её, что такое снилось Клем, что ей такое снилось, что она стонала и скрежетала зубами; Клем говорит, что не помнит, и это не совсем ложь.

Джейн жуёт свой бутерброд, сидя на краю крыши, свесив ноги с края; руки чёрные от земли – сок сорняков держит грязь на коже так крепко, что не ототрёшь о штаны. Руки Клементайн тоже в земле; но их не отпускают вымыться, и Клементайн, глядя на шаркающую под стенами орду, решает, что похрустывающий на зубах песок – меньшая из её проблем.

Кто-то – может быть, Трой – пускает в одного из зомби стрелу; череп раздувшегося афроамериканца трещит как тыква, когда он падает на парковку для инвалидов; тогда она вспоминает о Ли. Джейн не возражает выслушать – как не возражает её компании в принципе. Особенно лихорадочное солнце означает, что кончилось время обеда и скоро придётся спускаться к Бонни; доедая, Клементайн думает ещё раз обнять Джейн, но не решается. Эпилог её рассказа – она поднимает пистолет, направляет его Ли в голову и, сквозь лёгкие помехи контузии от очень громкого грохота, смотрит, как из раны вытекает чёрная протухшая грязь. Когда она уже у лестницы, Джейн вдруг чуть оборачивается к ней; выражение на лице по-прежнему прочитать невозможно – или Клем просто не умеет читать таких людей. Где-то в глубине души, зависнув с одной ногой на скользкой арматуре лестницы, она ждёт, что Джейн обронит с набитым ртом, может быть, что-нибудь про то, что Клементайн не из слабых; или скажет, что сочувствует – хоть что-то; но Джейн только пару раз особенно усиленно работает челюстями и отворачивается. Внизу Клементайн уже ждёт Тавия.

Клементайн не помнит, упоминала ли в рассказе о Ли то, как он вымазал её внутренностями, но Джейн, предложив, так пристально смотрит на неё – впервые так пристально – что Клементайн даже не теряется; только моментально кивает – да, это может помочь. У Кенни опять на лице это выражение – будто бы он уже вымазался содержимым мёртвых кишечников; но он всё равно ничего не говорит. Когда все соглашаются с планом, в его взгляде слишком мало триумфа; во взгляде Джейн – слишком много.

Когда Люк не откликается с первого раза, в глубине души у Клементайн зарождается странный восторг от того, что он мог уже превратиться в зомби; она чувствует, как что-то сжимает её желудок и лёгкие, поднимаясь всё выше к глотке, почти выдавливая писк – всё сильнее с каждым шагом вглубь помещения; в тень; в нагромождение мебели. Это напоминает ей какие-то сцены из прошлого, только вывернутые наоборот; добыча превратившаяся в охотника; она снова зовёт его и облизывает губы в предвкушении шарканья заплетающихся ног, чавканья и зловония – он был бледен в их последнюю встречу; почти как Ли – в их последнюю встречу.

Но Люка нет. Зато есть Трой, ногой распахивающий дверь и хватающий её за шиворот со всей своей силой; ругательства капают из его рта вместе со слюной, пока он тащит её к выходу, а она всё надеется, что вот сейчас из-за стенда вылезет пустоглазый труп с восковой кожей и гноящимися ранами, вот сейчас, вот сейчас; но ничего не происходит – только плечи арбалета на плечах Троя больно бьют её по голове при каждом его шаге. Клементайн хочет увидеть, как этот же арбалет раскрошит его жёлтые зубы.

Вместо этого она смотрит, как крошится лицо Кенни; Ребекка оборачивается к ней со страхом и сочувствием в глазах – и Клементайн будто бы смотрит на себя со стороны; её глаза сейчас – это глаза восьмилетки с кудряшками, которую едва не сожрали, когда она пошла пописать; и этому ребёнку сейчас почему-то очень жаль Клементайн, которая смотрит на заливаемое кровью лицо своего старого друга одновременно с холодной трезвостью и лихорадочной жадностью. Сжимая пустой кулак в кармане – она всё ещё чувствует рифлёный пластик рации под пальцами – она вдруг чувствует, как урчит желудок – и это почему-то толкает её вперёд, к Кенни и Карверу; и она даже не сразу осознаёт, что случилось, когда кулак Троя рассекает ей скулу. Ребекка охает – Ник охает – Сарита охает – Бонни кричит – Карвер рычит – Люк задыхается – Джейн не издаёт ни звука. Клементайн ловит её взгляд, свернувшись на холодном бетоне и обняв колени; взгляд, полный ласкового отвращения. Её лицо подрагивает, потом исчезает – всего на миг; перед глазами всё фонит и пульсирует натуралистично розовым, и хочется блевать. Люк и Ник помогают поднять с земли Кенни – он весь какой-то смазанный и ранит глаза; её саму кто-то несёт к лежанкам; жёлтая куртка Джейн мелькает где-то на периферии. Клементайн не хочет ложиться, но это всё-таки будет не лишним; они думают, что это из-за удара, но она сама о нём уже едва ли помнит. Когда она уже засыпает, жёлтое пятно снимает с неё кепку, чтобы другое пятно, клетчатое, смогло обработать рану; и она стонет всем своим существом, будто бы кто-то только что отсёк от неё нечто невозместимое.

Впервые за последнее время ей снится полноценный сон; почти галлюцинация. Они снова в отеле в Саванне, она и Ли; думают как выбираться. Он стоит над ней, и брызги чёрного сока из увядшего цветка у него во лбу падают ей на лицо; он растирает их – вниз до подбородка, от щеки к щеке, и от вони начинает резать глаза. Она пятится назад, прочь от него, но оно продолжает обволакивать её лицо и тело, и она просыпается с влажной повязкой на голове и острым воплем в горле.

Кенни убивает Карвера очень некрасиво – совсем как Ларри; Клементайн помнит грязно-белую кашу, облепившую соляной блок, когда он рухнул Ларри на голову – до неё не сразу дошло, откуда здесь этот цвет. Теперь она знает точно – и с каждым ударом монтировки остаётся всё меньше Карвера и видно всё больше содержимого его головы. Ребекка стоит рядом и смотрит очень внимательно; Клементайн легко узнаёт в её глазах собственный голод. Когда Кенни заканчивает и морщится, они с Клементайн незаметно облизывают губы; Клементайн ловит за хвост собственное пропитанное злорадным ликованием предвкушение рождения её ребёнка; слепое желание ощущения родства и близости. Ребекка плюёт на труп Карвера, а Клементайн думает, что насчёт их сходства он был прав.

Вымазывая Сару потрохами, она как-то особенно остро чувствует разницу в возрасте и росте – только теперь наоборот; проскальзывавшее до этого неосознанное презрение к ней приобретает законченную форму. Джейн в нескольких шагах от них купает себя в гнилой крови с нескрываемым восторгом; Клементайн смотрит на собственные грязные руки и пытается понять, что чувствует, но за их спинами возникает Трой, и время будто замирает.

Клементайн слышит сахарное щебетание Джейн будто бы из-под воды – ревность и злость окрашивают серо-коричневый вечер красным. Клементайн кажется, что общее недоумение ощущается электричеством на коже, и даже орда будто бы замедлила шаг; а потом что-то меняется – то ли направление ветра, то ли заряд – и Клементайн не хватает воздуха в лёгких, когда Джейн стреляет Трою в пах, и пульсирующая кровь розовым пятном расползается по его хаки; он надрывно кричит – и это великолепно.

Вливаясь в толпу, Джейн говорит всем, что если вести себя как один из них, станешь одним из них; и Клементайн решительно идёт следом; и прежде всего остального решает, что поцелует Джейн, едва они окажутся в безопасности – потому что никто не дарил ей такой прекрасной музыки, до сих пор не стихающей под дюжиной работающих челюстей; и никто ещё не рисовал ей таких красивых розовых цветов.