Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры
Смотрите заказать лимузин киев здесь. . Описание печать на холсте одесса на сайте.

Баллада о Бобе Фетте

Боба Фетт вышел из хижины с молотком, коробкой гвоздей и куском фанеры под мышкой, пиная перед собой трехногую табуретку. Поставив табуретку перед дверью, он вытряхнул на ладонь несколько гвоздей и внимательно их рассмотрел, убрав погнутые и проржавевшие. Оставшиеся он зажал в зубах и, забравшись на табуретку, стал приколачивать над дверью фанеру взамен оторванной бурей.

Он давно не был дома.

Стук молотка гулко разносился среди юкк. Если бы у Бобы был пес, наверное он бы вылез из-под остова грузовика, перегородившего вход на развалины ранчо. Но Боба был слишком занятым человеком, чтобы заводить питомцев. Да и вообще он не любил привязываться. Пустоши капризны, если что-то дают — сразу же это забирают. Лучше не иметь ничего, что они могли бы забрать.

Закончив с фанерой, Боба слез с табуретки, отошел и, сощурившись, долго смотрел на нее, уперев руки в бока и наклоняя голову то на один, то на другой бок. Он был по-своему честолюбив и никогда ничего не делал кое-как. Но фанера и правда была приколочена очень ровно.

Боба ушел в дом и вернулся оттуда с ведерком краски и полинялой кистью. Снова взобравшись на табуретку, он крупно вывел неровным почерком человека, не привыкшего к частому письму: «Фетт и сын. Наемник, охотник за головами, решение проблем. Номер один в Мохаве».

В компании «Фетт и сын» давно уже не было никакого сына. Вернее, сыном был сам Боба, пока был жив отец. Но отца больше не было. Может быть, стоило назваться как-то по-другому? Боба сразу отмел эту мысль. Нет, «Фетт и сын» принадлежала Джанго, ее создал Джанго, это он стал Номером Первым в Мохаве. Как бы хорош ни был Боба, по сравнению с отцом он всегда будет вторым; но первым по сравнению с любым другим мужчиной, женщиной, супермутантом или гулем на Пустошах.

Боба улыбнулся уголком рта. Есть свои преимущества в том, чтобы быть вторым лучшим. Тебя может превзойти только первый, но он всего один, а для всех остальных первый — именно ты.

Боба подумал и нарисовал в нижнем левом углу фанеры, на который не хватило букв и который остался облупленным, пустым и скучным, череп брамина.

Боба любил рисовать. Парень из Омерты, увидев рисунки двенадцатилетнего Бобы, повсюду таскавшегося за отцом и казавшегося придатком к своей бесконечно длинной лазерной винтовке, присвистнул и сказал «парень, у тебя талант».

Рисунки Бобы и правда выходили как живые: дерущиеся длиннороги, гуль, сидящий на ящиках, скучающая на посту красотка с цигаркой, сдвинувшая каску на бок. Но где кроме Стрипа нужен художник? А вот хорошему охотнику за головами всегда найдется работа.

Закончив, Боба унес краску и табуретку в хижину, но скоро вернулся — с креслом-качалкой, обрезом и вахоткой. Сел, развернув кресло так, чтобы лучше видеть дорогу, отстегнул с пояса бинокль, который положил на пустой бак, служивший ему столиком, и стал привычными, скупыми движениями чистить обрез. Скоро Пустоши узнают, что он вернулся. И тогда потянутся клиенты.

Боба любил свой обрез, надежный и за годы службы не давший ни одной осечки. Отец, светлая ему память, предпочитал македонский стиль — палил с двух десятимиллиметровок. Но и как снайпер работал тоже, да, и холодное оружие жаловал. Вообще если кто из них двоих и был по-настоящему талантлив, это именно Джанго. Все, за что Джанго брался, давалось ему легко: эксперименты с химикатами, калибровка патронов, минирование или просто бросание ножа в цель.

Отец был универсальным специалистом. Боба рос в его тени.

Говорили, что отца выгнали из Братства Стали или из какого-то Убежища далеко на юге, богатого и хорошо защищенного, но он никогда не говорил об этом с Бобой. Броня у него была хоть и силовая, но вовсе не паладинская, кустарная, сделанная своими руками по украденным чертежам. Но, даже сделанная своими руками, она ничем не уступала паладинской — и именно поэтому Джанго завещал ее Бобе вместе с компанией «Фетт и сын».

Отец красил броню серой и голубой эмалью. Голубой значил надежность, серый — тоску по утраченной любви. Джанго не был похож на сентиментального человека, поэтому когда он объяснял Бобе значения цветов и дошел до серого, Боба нервно хихикнул.

— Любви? — переспросил Боба удивленно. И за вопрос получил затрещину такой силы, словно ему в ухо врезался локомотив.

— Не смейся над тем, чего не понимаешь, — сухо объяснил отец. И Боба запомнил его слова.

Он никогда не видел матери, Джанго не рассказывал о ней так же, как и о своем прошлом. Может быть, он красил броню в серый из-за нее? Иногда ночью, когда за окном завывал ветер, маленький Боба пододвигал свой тюфяк поближе к отцовскому, надеясь, что отец не проснется и не отчитает (или не поколотит) его за трусость. Но Джанго не просыпался. Он спал очень глубоко, хотя и беспокойно, все время ворочался и иногда тихо стонал «Шеека».

Когда отец погиб, Боба похоронил его с почестями. Джанго ненавидел «варварские обычаи» пустошей, но Боба все равно положил в могилу его любимые вещи, связку инструментов, винтовку, два верных десятимиллиметровых. Боба хоронил отца как великого вождя древности. Джанго легко мог бы стать вождем какого-нибудь племени или преступным главарем, но он этого не хотел, тем большее восхищение вызывая в юном Бобе. Тогда Боба еще плохо представлял, как, умея захватить власть, можно просто ее не захотеть. Джанго казался ему сверхчеловеком, причины поступков которого не могли быть объяснены с помощью простой логики.

Потом, когда Боба вырос, он понял, что власть — это, в первую очередь, ответственность. Постоянная ответственность за людей которые сделают все, чтобы твои виски побелели раньше срока. И когда он это понял, то понял отца, это старого, умного барва: всегда проще отвечать только за себя, чем за кого-то еще. Со временем отцовский ореол поистрепался и потускнел: Боба все еще восхищался им, но сверхчеловеком больше не считал. Только заработав свои шрамы он признал, что отец, при всей своей незаурядности, в чем-то был довольно заурядным человеком, наемником с изломанной судьбой, ухитрявшимся в перерывах между заданиями еще как-то растить сына.

Отцовскую броню Боба сохранил, подогнал под себя и перекрасил в желтый с зеленым цвет. Желтый значил месть — он нашел убийцу Джанго и отомстил, — а зеленый — долг: он обещал отцу, что «Фетт и сын», главное детище Джанго, будет процветать — и сдержал слово.

На дороге показалось облако пыли. Несколько человек, неплохо вооруженных, размышлял Боба, уставившись в бинокль, но — тут он скривился — Ханов. Ханы были неплохими бойцами, но Боба не любил их за грязную работу, непрофессионализм и то, что они постоянно сидели на наркотиках. Конечно, не так, как Черти — ублюдков обдолбанней надо было еще поискать — но тоже мало радости иметь дело с торчками.

В авангарде Ханов, нелепый в своем прекрасном, с иголочки, но уже немного грязноватом клетчатом пиджаке, узнаваемом, как шлем фрументария, шел не кто иной, как Бенни. Боба подкрутил бинокль и некоторое время с пристальным интересом разглядывал его лицо. Все такой же лоснящийся, смугло-луноликий, самовлюбленный мерзавец.

Боба любил заказы от Хауса, но только не когда с ними приходил Бенни. Бенни был умен и опасен, слишком много врал и постоянно пытался смухлевать. За ним нужен был глаз да глаз, даже больше, чем за Белыми Перчатками или Анклавом. Однажды Боба сломал ему руку, но Бенни оказался достаточно умен, чтобы забыть об этом случае. То есть сделать вид, что забыл. Единственной общей чертой Бобы и Бенни было то, что они никогда ничего не забывали — просто замалчивали неудобное.

Боба вздохнул, положил бинокль на бак и продолжил полировать обрез. Бенни почти наверняка заговорит о платиновой фишке и о Курьере. Вряд ли он хочет организовать фишке дополнительный эскорт, скорее — перехватить. Если Боба хоть что-то понимал в вегасских делах, Боба копал под Хауса давно и упорно. Кажется ему наконец-то выпала возможность подрезать своего покровителя на вираже. Чтобы проворачивать такие делишки у Хауса за спиной, нужно было или быть самоубийцей — или нанять Бобу Фетта.

Предложение и правда оказалось заманчивым, хотя могло вызвать проблемы с Хаусом, если бы у Бенни ничего не удалось, но Хауса Боба имел в виду, не беспокоясь о мести: Хаус не стал бы мстить, он слишком хорошо знал правила игры. Пустоши были известным питомником радскорпионов, где все жалили, убивали и поедали друг друга. Как наемник с кодексом чести, которого было невозможно привлечь на свою сторону, только нанять, Боба мог работать на кого угодно, не опасаясь НКР или Легиона, если сначала выполнял задание генерала Шу, а потом — Вульпеса Инкульты. НКР и легионеры ненавидели Бобу приблизительно одинаково, но совершенно одинаково не могли обойтись без его помощи; как, впрочем, и Вегас.

«Ничего личного» и «сначала задаток» — эти слова ассоциировались с Бобой так же прочно, как желто-зеленая силовая броня и ничего не выражающее лицо, делать которое Боба научился у отца. Однако в чем-то Боба все-таки превзошел своего старика: невыразительность Джанго была нейтральностью человека, всем своим видом показывающего, что не принимает ничью из сторон. Боба же выражением лица напоминал полуденную прерию, безмятежность которой не нарушало не единое перекати-поле недовольства или мимолетной симпатии.

Боба согласился на предложение Бенни после того, как Бенни выпил пол-стакана его воды (нефильтрованной конечно, фильтрованную Боба гостям не предлагал, но Ханам не досталось и того), оттянул пальцами потемневший от пота воротничок рубашки и, облокотившись на керосиновый бак, кратко рассказал, как все будет, сыпля топсовским сленгом. Потом Бенни принялся словоохотливо убеждать его в том, что нет никакого риска ни для одной из сторон, что конечно же было ложью, они оба это знали, и наконец он заговорил о долгосрочных перспективах сотрудничества, что было уже не просто ложью, а полнейшей брехней. Бенни на дух не переносил Бобу, ему просто некуда было податься со своими махинациями за спиной Хауса, ведь мало какая сила в Неваде могла бы ему помочь.

Боба, положив обрез на колени, безынтонационно (ему отлично давалась эта манера говорить «никак», у отца все-таки порой проскальзывали нотки иронии) спросил:

— Сколько?

— Вот теперь мы говорим на моем языке, — Бенни щелкнул пальцами. Бобе захотелось приложить его к облезшей, когда-то деревянной стене и хорошенько по ней повозить. Он начал думать, что не вполне беспристрастен, если дело касается Бенни, но его чувства были взаимны, Бенни не переносил его точно так же. Но такие мелочи никогда не мешали Бобе работать.

Бенни велел Ханам отойти — те нехотя подчинились, из наблюдений за ними Боба сделал вывод, что они неплохо Бенни знают, не доверяют ему совершенно и справедливо подозревают, что он попытается их обуть. Боба подозревал, что двое Ханов постарше боялись его до трясучки, хотя их могло трясти и с отходняка, но страх блестел в их глазах, дрожал каплями пота над жидкими усиками. Бенни тоже опасался Бобу, но умело это скрывал. Он всегда мог преодолеть страх ради выгоды, и чем больше был куш, тем тверже решимость Бенни. Это вызывало некоторое уважение, даже не то чтобы уважение, а симпатию, какую мясистый и ядовитый древесный скорпион может испытывать к более слабому, но хитрому собрату.

Боба согласился потому, что ему нужны были деньги. Сильно, очень сильно; так сильно, что если бы Бенни знал, он бы предложил вдвое меньше и Боба все равно не отказался бы.

Многие думали, что Боба богат, как черт, особенно караванщики или фермеры, у которых никогда не водилось ни крышечек, ни причины нанимать специалиста его уровня. В НКР считали, что в деньгах Боба, по крайней мере, не нуждается, а Вульпес почти всегда начинал разговор со слов «оплата будет достойная, как обычно»;. Боба поддерживал это мнение, не бросаясь на заказы, как муха на навоз, или, по крайней мере, подходил к ним вдумчиво, основательно, как жирная муха к хорошему навозу.

Правда заключалась в том, что у Бобы почти никогда не было денег.

Охота за головами — дело затратное. Чем серьезнее люди, которые тебя нанимают, тем серьезнее дело, тем более основательной подготовки оно требует, а любая подготовка упирается в крышечки. Траты на имплантаты, модификации брони, каталоги оружия — это были все разумные вложения в себя как в единственный и самый надежный источник дохода. Но были еще дополнительные траты, износ оружия, например, повреждения брони, или, опять-таки, одна покупка патронов или энергоблоков чего стоила! Качественные постоянно росли в цене, а некачественные Боба справедливо считал пустой и рискованной тратой денег. А если добавить ко всему этому счета от врачей...

Джанго придерживался старомодного мнения, что, чем опытней охотник, тем реже приходится его латать. Боба, со временем, путем проб и ошибок пришел к мрачному выводу, что, чем опытней охотник, тем основательней его подбивают. Даже если такое случается раз в три-четыре года, крышечки не экономит совершенно. Однажды супермутант практически раздавил ему грудную клетку (Боба думал, что уже не сможет выпрямить побитый нагрудник, а когда объяснял врачу, что подлатать его нужно быстро и качественно, изо рта у него толчками выливалась кровь), его распинали легионеры (всего один раз, по молодости), анклавский отступник травил редким ядом, вызывающим слепоту и отвратительные галлюцинации. Самым запоминающимся стал случай, когда Боба спускался в заросший папоротниками бункер чтобы скачать данные из хранилища, попутно отстреливая заросших спорами уродцев с шипами в горбу. Вернулся из бункера с грибком в легких, который из него потом почти две недели вытравливала в счет оплаты заказчица-гуль, работавшая в медлаборатории НКР.

Но на этот раз деньги Бобе были нужны не на себя, а для того, чтобы найти одного человека, или, если быть совсем точным, двоих. На Пустошах опытный бродяга мог затеряться без труда, но Боба лучше других знал, что у пустыни есть глаза, любопытные уши и жадные до крышечек руки. Он был уверен, что рано или поздно найдет их, вопрос только в том, сколько это будет стоить. Сейчас цена была для Бобы неподъемной, но после сделки с Бенни он вполне мог бы начать поиски и даже пару месяцев обойтись без заказов, что здорово облегчило бы задачу.

Боба начал свою охоту, как только выполнил работу для Бенни. Сначала он пошел дальше на юг, потому — на север, в Нью-Вегас, и в Нью-Вегасе след оборвался так внезапно, что ему пришлось вернуться туда, откуда начал. Неужели в Мохаве так сложно найти след женщины с племенными татуировками на лице и с акцентом восточного побережья, недоумевал Боба. Синтас была очень запоминающейся, в свое время именно это его и привлекло. Новый вызов от Син, самое время показать ей кто лучший, но Бобу это совершенно не вдохновляло, наоборот, он снова начал сомневаться, стоит ли вообще ее искать.

Они расстались... плохо. Боба никогда не поднимал на нее руку, ни разу. Он знал, что Синтас бы ему этого не спустила и почти наверняка поколотила бы в ответ, но это было одно из отцовских правил, которые он никогда не нарушал. Зато Боба сказал ей много такого, о чем потом жалел. Но он больше не злился на нее, нет. Только недоумевал: зачем ей нужно было ему врать? Если бы она не врала, ничего этого бы не было. Она могла просто сказать ему правду, и тогда...

Тогда он все равно бы убил его и принес Синтас голову. Полюбоваться. Она этого не хотела. Она хотела жить спокойно, пасти браминов на территории НКР, молясь на свою обожаемую цивилизацию. Странно было ожидать такого от девчонки, выросшей в одичавшем племени. А вот Бобе было тесно, скучно, тяжело, фермерский комбинезон давил на него как крышка гроба. Может быть и взорвался он так еще и потому, что накопилось. В свое оправдание Боба мог бы сказать, что ему было всего восемнадцать лет и он был молодым дураком, но он никогда не был дураком, просто не создан быть отцом или мужем. Только Номером Вторым, но теперь может быть уже и Первым.

Сквозь закопченные битые окна старой фабрики сочился серый свет. Пыль медленно клубилась на свету, похожая на облака радиационных частиц, о которых рассказывал отец со слов деда, а тот — со слов прадеда. Иногда Боба думал, каково было тем, кто ушел в Убежища с поверхности. Всяко проще чем тем, кто из них вышел.

По ботинком хрустнуло стекло и в затылок Бобе уперлось дуло... он задумался... магнума. Пистолет с сильной отдачей, наверное, мужчина? Он ждал чего-то именно в таком духе, но надеялся, что она придет сама, даже специально снял шлем перед тем, как войти — ловил на живца.

— Не глупи, — сказал резкий женский голос. Очень правильное произношение и почти полное отсутствие акцента. Боба вздохнул: двойное разочарование. Женщина, но не Синтас.

Если бы кто-нибудь знал, что творилось у него в голове, это навсегда развенчало бы легенду о Бобе Фетте, Молчаливом Возмездии по Стабильно Высокой Цене. Радость, запоздалое осознание своей ошибки, разочарование, застарелая, провонявшая злостью обида — все вспыхнуло и погасло, как падающая звезда.

Боба поднял вверх руки, повесив обрез на большом пальце. Она забрала обрез, шурша комбинезоном.

— Ты убил меня.

— Я много кого убивал, — возразил Боба.

— Ну так повернись и вспомни, — она поскребла его стволом по затылку и Боба медленно развернулся. Он бы не советовал ей терять преимущество и становиться к ним с лицом к лицу, но добрые советы он обычно приберегал для себя.

У нее было миловидное пухлявое лицо, изжелто-бледная кожа, какая обычно бывает у мексиканок и едва заметные усики над верхней губой. Боба ее помнил. Последний раз она лежала связанная рядом с могилой, которую копали двое Ханов, а Бенни разорялся в своей обычной манерой, помахивая пистолетом. Когда Бенни выстрелил в нее, то велел сбросить тело в яму. Ханы быстро (быстрее и охотнее, чем копали) закидали ее землей.

— Где Бенни? — спросила Курьер, пожав губы. Боба не знал, как ее звали: никто не знал, даже Бенни. Курьер и Курьер.

— Понятия не имею, — честно ответил Боба. Как только Бенни заплатил, Боба потерял к нему интерес. А вот Курьер честности Бобы не оценила и выстрелила из магнума у него над самым ухом. Когда она стреляла, Боба отметил про себя две вещи: она отлично справилась с отдачей, а еще один глаз у нее совсем не двигался. Присмотревшись к застывшему зрачку Боба понял, что глаз у нее стеклянный.

Бенни выстрелил ей в лицо и все равно не убил. Дилетант, презрительно подумал Боба. Его щеку обожгло выстрелом, наверное, он мог бы оглохнуть на одно ухо, если бы перепонка в нем не обвалилась после взрыва в шахте Майлз годом раньше. Зато второе ухо основательно так заложило, как, впрочем, и у Курьера. Под неумолчный гул в ушах Боба выбил у нее из рук магнум, выхватил из-за пояса обрез и пинком отправил на гору шлака у стены.

— Теперь ты меня убьешь? — угрюмо спросила Курьер. Он не очень хорошо ее слышал, скорее догадался по движению губ.

— Нет, мне за это не платят, — он кинул Курьеру магнум. — Ты знаешь, кто я?

— Все знают, — Курьер смотрела на него исподлобья. — Боба Фетт, лучший из лучших, двуногая смерть и гроза скорпионов в модных костюмах. Про тебя как раз недавно сочинили новую балладу, — пояснила она. — Глуповато, но миленько. И, главное, сразу понятно, с кем имеешь дело.

— Значит, ты знаешь, почему я сделал то, что сделал, — Боба развернулся и пошел к выходу. Он знал, что Курьер не будет стрелять ему в спину. А еще знал, что обернется и выстрелит быстрее. — Ничего личного.

— Эй, стой, погоди! — Курьер побежала за ним. Стекло и щебень противно хрустели под ее ботинками. — Ты же работаешь на того, кто больше заплатит. А если я тебя найму?

— Денег не хватит, — отозвался Боба, не поворачивая головы. Через раскуроченный взрывом главный вход они вышли на пустынную парковку. В углу рядом с ржавым счетчиком ветер крутил маленький пылевой смерч.

— А если не за деньги, а за информацию? — не сдавалась Курьер.

— Ты не знаешь ничего, что могло быть мне интересно.

— Да? — Курьер забежала вперед и встала перед Бобой. Она ухмылялась, и Боба начал догадываться, в чем дело. — Ты знаешь женщину по имени Синтас Ве...

Боба схватил Курьера за горло раньше, чем она успела договорить, сдавил и слегка приподнял над землей. Перчатка начала теплеть, включая генератор силового поля.

— Ты расскажешь мне все, что знаешь, и прямо сейчас, — ровным голосом сказал Боба. Ярость закипала в нем расплавленным свинцом. Никто не смел шантажировать его информацией, особенно — информацией о Син.

Курьер упрямо сжала зубы, ее лицо быстро начало сереть. Некоторое время Боба молчаливо душил ее, а она отчаянно била кулаками по железной руке, пока ему не надоело и он ее не отпустил. Курьер упала на асфальт и сбилась в комок, хрипя и задыхаясь, а Боба стоял над ней и смотрел на нее... с сожалением.

Она права. Он может убить ее, но тогда не узнает ничего.

— Найди мне Бенни, — Курьер села, одной рукой держась за шею, а другой вытирая рот — кажется, ее стошнило желчью. — И я скажу, где искать Синтас Вел.

Боба молчал. Он уже взял себя в руки.

— Ты отведешь меня к Синтас прямо сейчас, — наконец, сказал он ровным тоном, который всегда так пугал как его врагов, так и нанимателей. — Иначе умирать будешь долго. У тебя есть выбор: либо ты отведешь меня к ней сейчас целая и невредимая, либо — потом, но покалеченная. Еще ты можешь молчать и умереть героиней, мне все равно. Но, раз ты знаешь, кто я, ты знаешь, что я все равно найду Синтас Вел. Сопротивление не имеет смысла.

Курьер сидела, обхватив себя руками. По подбородку у нее стекала желчь со слюной, взгляд на мгновение сделался затравленным, как у дикарки, но она быстро подобралась. Почти так же быстро, как он.

— Ясно, — она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Выходит, у меня нет выбора. Тогда — пойдем. Я приведу тебя к Синтас Вел.

«Конечно, приведешь, — думал Боба, глядя как Курьер, пошатываясь, встает на ноги. — Больше тебе все равно ничего не осталось».

Курьер сдержала слово. Она привела его к холмику в предгорьях, обсаженному скорбными бурыми кустами. В изголовье торчала мескитовая палка с перекладиной, она должна была изображать крест, но перекладина вышла слишком короткой, как будто бы тот, кто ее приколачивал, плохо понимал, что делает. На кресте висела маленькая, с ладонь, фляжка на прогнившем ремешке и венок из пожухлого лядвенца.

Боба взял фляжку, поднес ее к глазам, повернул; аккуратно расправил сухие желтые лепестки венка, увидев свежие подкопы под холмиком, подумал — а за могилой ведь кто-то ухаживает. Муж? Синтас нравилось иметь свой дом, хозяйство, жить простой жизнью. Она вполне могла снова выйти замуж, осесть на ферме, нарожать детей.

Курьер села у самого края могилы на пятки и сложила руки на коленях, опустив голову. Боба предусмотрительно надел на нее наручники, они уже успели до красноты растереть ей запястья. Она казалась отрешенной, наверное, спрашивала себя — убьет он ее или отпустит? Боба пока об этом не думал. Он сомневался — действительно ли это могила Синтас или представление задумано для того, чтобы во второй раз пустить его по ложному следу? С другой стороны, могила явно не была свежей, да и мескитовая палка вкопана в землю довольно давно. Венок... Венок тоже сплели неделю назад как минимум. А вот фляжку он бы узнал из тысячи. Особенно надпись, которую выцарапал в день, когда они решили жить вместе: «В горе и в радости вместе, мы вырастим воинов».

Как бы Синтас не ненавидела Бобу, она никогда не рассталась бы со своей счастливой фляжкой, ведь фляжка напоминала ей о семье, о клане Вел. Бобу не оставляло чувство, что это — все. Конец, тупик. Синтас мертва. И ничего не изменить...

Наверное, это и к лучшему.

— Это могила на одного? — Боба не смотрел на Курьера.

— Что? — ее голос звучал хрипло, но не испуганно — удивленно.

— В этой могиле лежит только Синтас Вел? — раздельно спросил Боба. — У нее была дочь, Айлин. Сейчас ей должно быть лет двадцать пять, может быть, меньше. Что ты знаешь об Айлин?

— Если я скажу, ты меня убьешь, — твердо ответила Курьер. Ее темные глаза непреклонно блестели. — Может быть, если промолчу, проживу подольше.

Боба неторопливо достал обрез и взвел курок. Обрезом в Курьера он не тыкал, показухой увлекались только дилетанты или артисты вроде Бенни. Боба не был ни тем, ни другим. Он был мастером, а мастерам не нужны представления.

— Проживешь — но пожалеешь, что не умерла, — буднично возразил Боба. — Сейчас я прострелю тебе ногу. Просто и эффективно. Выстрел из обреза в упор оторвет от нее кусок мяса. Некоторое время ты будешь истекать кровью, а потом...

— Синтас Вел, — быстро начала Курьер, — звали мою мать. Это ее могила. Она всегда носила фляжку, которую ты держишь, с собой, говорила, она какая-то совсем особенная, не знаю правда, какая. Вот и все. Все, что я знаю, — Курьер посмотрела на Бобу бесстрашно, как человек, знающий, что ему осталось недолго. — А теперь, сделай мне одолжение: стреляй в голову, но наверняка. Чтобы на этот не откопали, — язвительно закончила она.

— Айлин Вел? — уточнил Боба. Его мысли, как ракеты, неслись сразу во множестве направлений одновременно. Человек в Анклаве, который может провести тест ДНК; лицо — как же она все-таки непохожа на них обоих, неужели все-таки дочь Синтас, но не его! Теперь Боба понял, что не давало ему покоя всю дорогу. Ее мимика, ее жесты, ее манера держаться, во всем этом было что-то мучительно узнаваемое, слишком хорошо знакомое, поэтому и не вспомнившееся сразу.

В ее лице было что-то от них обоих, от Син и Бо, юных супругов с браминного ранчо.

— Айлин Вел, — с вызовом подтвердила Курьер. — Это все, что ты хотел знать? Или хочешь послушать еще? Так вот, мы с Бенни были любовниками, — продолжила она, зажигаясь с каждым словом, как порох. — И собирались провернуть дело с фишкой вместе, но он все переиграл. Хочешь донести об этом своему хозяину в «Лаки 38»? Валяй, но скажи, что все придумал Бенни, это его рук дело. Пусть старик не думает, что если он пригрел этого пижона, все сразу...

— Помолчи, — велел Боба. Он думал. Наконец, приняв решение, он сел рядом с Айлин на корточки и расстегнул наручники, растерев полосы натертой металлом кожи.

— Вотрешь лечебный порошок — и все быстро пройдет. Поняла? — спросил он, посмотрев ей в глаза. Айлин нахмурилась.

— Ты собирался меня убить, — напомнила она.

— Планы изменились, — сухо ответил он. — Нужно идти, путь неблизкий. А пока — расскажи мне еще раз о тебе и Бенни. И поподробнее.

Айлин уже открыла рот, но Боба ее перебил:

— Постельные подробности можешь опустить — говори по сути.

И она рассказала ему все, что знала, Айлин Вел, урожденная Айлин Фетт.