Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Лемниската


Себастиан высовывает голову из открытого окна и улыбается. У него в волосах – ветер. Впереди – скалистые утесы, выступающие из пурпурной рассветной дымки и Ла-Манш. С берега веет морским бризом, и соленый воздух щекочет ресницы, заставляя щурится от рези в глазах. Пустынная дорожная полоса впереди блестит от влаги, темнеет в отражении фиолетовым асфальтовым покрытием. Себастиан протягивает вперед руку и перебирает свежий воздух пальцами, чувствуя, как он покалывает в кончиках пальцев.

Три месяца свободы.

Частный пансион “Le Pétrel” на Алебастровом побережье – временное пристанище для промозглых обветренных душ. Четыре месяца в Париже – осеннем и одиноком, кутаясь в потертый плащ, прогоняя ветер, скрежещущий в металлических конструкциях, в жестяных крышах, в костях. Пять месяцев в Лондоне – сыром и дождливом, чопорном и белокожем, меняя зонтики и дождевики, поправляя возмутительно швейцарские часы на запястье, в надежде, что стрелки ускорят свой ход. Девяносто два дня лета на скалистом берегу Нормандии под туманной дымкой лавандового неба, зарываясь в пропитавшиеся солью волосы загорелой рукой, меняя рубашки на потрепанные футболки и выгоревшие джинсовые шорты, вдыхая морской воздух полной грудью до щекотки под ребрами.

Себастиан всегда возвращается.
***

На усыпанной мелкой галькой подъездной дорожке Себастиан слегка сбит с толку, в точности как в первый раз. Этот момент в памяти хранится под надежным замком. Он вылезал из автобуса с огромным рюкзаком наперевес, озираясь по сторонам горящими глазами, как школьник в свой первый учебный день, когда ему под ноги стрелой кинулся кот. Кот был белый, пушистый и юркий, а к нему прилагался не менее светловолосый и заносчивый хозяин, который гнался за ним по всему пансиону, громко крича и сдабривая речь отборными английскими ругательствами. Себастиан тогда хорошенько приложился лицом к перекладине, запутавшись ногами в клубке шерсти, и всю дорогу к медкабинету на ломаном французском посыпал нерадивого кошатника проклятиями, зажимая разбитый нос чужой футболкой. Потом он узнал имя - Хантер, и язвительно шутил, что охотник из него дерьмовый, раз он не может поймать даже собственного кота, на что Кларингтон невозмутимо отвечал, что краб из Себастиана как раз-таки отличный, если учесть его красное, сгоревшее под непривычно ярким солнцем лицо. Парочка из них сразу получилась запоминающаяся.
Сейчас Себастиан вновь озирается, но уже не в предвкушения смены осточертевшего пейзажа. Он спокойно выходит из автобуса вместе со всеми, ставит в ногах дорожную сумку, с тех пор заметно уменьшившуюся в размерах, и просто ждет. Вернее, надеется. Они приезжают сюда каждый год, но оба прекрасно знают, что этот замкнутый круг не так уж бесконечен.
Поэтому Себастиан закрывает глаза и ждет (надеется), вслушиваясь в шумящий поблизости прибой, в перестук колесиков, бьющихся о гальку, в оживленный звон голосов, в лучащийся наступающим летом смех. Ждет, пока не почувствует, как плечи накрывает тепло знакомых рук.

Круг не бесконечен, но на этот раз движение продолжается.
***

Себастиан поднимается с песка и прикладывает руку ко лбу, сложив её козырьком. Предзакатное солнце скользит по поверхности воды пурпурными и бронзовыми лучами. Они переливаются и искрятся под легкими порывами ветра, стайкой пуская рябь по зеркальной поверхности. Море меняет грани и сверкает: так плещется на свету сладковато-терпкое бордосское вино в L’Arpege, так играют бликами ограненные рубины за стеклянной витриной ювелирных лавок на Портобелло роуд. У Себастиана найдутся для моря миллионы сравнений, бережно подобранные от Парижа до Лондона, но ни одного, чтобы описать очаровательную чудаковатость Хантера Кларингтона и его зацелованное солнцем лицо.
У них есть три месяца на двоих. Три месяца на большое количество сомнений, на глупую болтовню и странные мысли, на бестолковую привязанность, на сочинение прощальных слов, на еще девять месяцев, – обветренных и промозглых, – чтобы накопить себе воспоминаний-углей, что буду тлеть и греть изнутри.
А пока Хантер заливисто смеется, треплет волосы и пускает камешки по водной глади. Себастиан отвечает широкой улыбкой, целует его в уголки губ и жует сворованную им клубнику. Её так мало в жизни Себастиана, на самом деле. Клубники. Радости. Любви. Мало лета в дождливом Лондоне и одиноком Париже. Он задумывается, какой же у ягоды вкус. Странно, но он у клубники совсем не клубничный, не такой, к которому привыкаешь в соках, десертах, напитках, мороженом, – искусственный, подслащенный, рукотворный, – а какой-то настоящий. И Себастиан не может избавиться от мысли, что жизнь у него тоже слишком синтетическая на вкус.

Только три месяца - живая.
***

Себастиан зарывает ноги в теплый, нагревшийся за день песок и глубоко вдыхает. Воздух соленый, пряный, пьянящий, в нем смешиваются ароматы морской соли, лавандового шампуня, терпкого мужского одеколона и апельсинов. Они вдвоем на пляже одни. Себастиан улизнул сразу после отбоя, с трудом избежав цепкого взгляда куратора группы. На этот раз ему приходится сымитировать простуду и отправиться в постель еще до вечерней игры в теннис, чтобы потом незаметно выскользнуть из корпуса на встречу с Хантером. Он ждал его у причала, с карманами полными апельсинов, которые стащил из столовой, потому что знал, что Себастиан пропустит ужин.
Сейчас они лениво жуют порезанные перочинным ножиком Хантера цитрусовые, болтают о глупостях и пытаются сосчитать звезды, которые словно в насмешку постоянно мерцают и перемигиваются, то и дело исчезая из поля зрения. Луна - настоящая, полуночная, круглый жемчужно-белый шар подернутый позолотой - заливает песчаный берег своим брезжащим светом. Себастиан пытается подобрать ему сравнение, но на ум приходит только теплое молоко и платина. Он улыбается этим мыслям и провожает ленивым взглядом мигающую точку в ночном небе. Влажный песок под шумными перекатами прибоя искрится, словно флуоресцент. Беспечное и тихое море издали кажется темной кофейной гущей с черничными прожилками. Себастиан теребит растрепавшиеся феньки на запястье у Хантера, пока тот зарывается свободной рукой в его волосы и смеется, шутя, что пытается прогнать оттуда затерявшийся ветер.

Три месяца свободы заканчиваются через два дня.

От этой мысли все-таки предательски щемит внутри, сколько не гони прочь, и Себастиан болтает какую-то чепуху, лишь бы не выдать горечи. Глаза слезятся от ветра, конечно же, а скулы сводит от апельсинов, на зубах уже оскомина. Все это бесконечно неважно, когда лежишь на нагретом за день песке и слушаешь, как в шум прибоя вплетается чужое дыхание, дышишь искрящимся в темноте звездным небом и родным, въевшимся в кожу запахом. Хантер отвечает односложно и смотрит вдаль, далеко за линию горизонта. Дальше, чем Себастиан может увидеть.
Это все должно быть проще и не врезаться в сердце, чтобы не оставлять потом рубцов и ноющей боли в костях от сырости Лондона и холода парижских ветров. Себастиан смеется беззаботней, напевает французские песенки и целует Хантера непозволительно долго, когда их пути расходятся у разных корпусов. Кларингтон смеется, что им влетит, – влетало уже не раз, – но обоим нет никакого дела. Осталось два дня.

***
Ветер сухой, искрится солью и тлеющими лучинками от разгорающегося костра. Последний день сезона отмечают шумно и согласно традициям, с музыкой и пуншем, с перестуком ракушек на запястьях и шеях, с запахом жарящейся на мангале рыбы и целой сворой одинаково загорелых и подтянутых парней и девушек в светлых рубашках с нашивкой в виде синего буревестника, облепивших каждый уголок пансиона. Хантер смеется, что его не пропустят на паспортном контроле в Руане: волосы у него опять выгорели, искупанные в солнце, а на щеках проступили веснушки. Себастиан и себе смеется, только крепче комкая пальцами две ненужные бумажки. Он прячет плотно сжатый кулак в карман джинсовых шорт и удивляется собственному беспечному неразумию. Завтра утром они сядут в разные автобусы, которые довезут их до разных самолетов и разных домов. Хантер не окажется случайно в Париже, а Себастиан не променяет Лондон на меланхоличную Бельгию. И уж совершенно точно им не пригодятся два билета на утренний рейс в Антверпен послезавтра.

Они ведь встретятся через восемь месяцев.

Бумажки летят в прощальный костер, раскаленными угольками взмывая вверх, утопая в сумеречном небе.

***
Снаружи плещется последний настоящий летний дождь. Теплый и тяжелый, разбивается об асфальт и выеденный солью кирпич прибережных домов, стучит в окна, шелестит по жестяной крыше автобуса. Воздух, насыщенный морем и металлом озона, не душит, его хочется мерно пить небольшими глотками. Себастиан смотрит на акварельные разводы синевы среди белеющих известью утесов и водит указательным пальцем по запотевшему стеклу, рисуя восьмерки. Задумчиво следит за движениями кисти. Петля, затем вверх и возврат к начальной точке. Знак бесконечности, припоминает Себастиан, и ведет палец дальше, не останавливаясь.

Он вернется.