Новые поступления
По страницам: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Почитайте фендом
«Doctor Who»
1 фанфик
1351 фанфик
80 фендомов
213 авторов
Партнеры

Безумие

Когда я оказался запертым в подпольном исследовательском центре «Огустино», под «чутким» руководством Уэса, я понял, что на самом деле я боюсь не боли, и не смерти. Мой страх — тишина. Давящая, разрушающая, сводящая с ума тишина...
...Меня мутило, в голове стоял несмолкаемый гул, на глазах была пелена. Я смутно различал ублик стоящего надо мной человека. Он что-то говорил мне, но я был в каком-то трансе. Тысячи мыслей и ощущений заполняли меня, я не мог вычленить что-то отдельное из этого хаотического вихря. Как будто я выпил несколько литров виски и занюхал килограмм кокаина и теперь медленно подыхая от передозировки. Как вдруг я ощутил прикосновение холодного лезвия к животу. Сначала он медленно водил им, лишь слегка надавливая, вырисовывал какие-то символы. Я испытывал мощную эйфорию от этого контраста холодного ножа, прикасающегося к моей пылающей коже. Потом он резко погрузил нож в мое тело и медленно потянул его вниз, вспарывая мне живот. Боль прошлась по моему телу тысячью вспышками и оттенками, посылая нервные импульсы в одурманенный вербеной мозг. Боль вытеснила все другие мысли, стала моим постоянным спутником. Я стиснул зубы и закрыл глаза, чтоб не видеть слепящего света прожекторов, отвратительного лица Уэса, которое я удивительно четко мог разглядеть во время вспышки боли. Я был нем и слеп в тот день, в первый день. Я ведь не знал тогда, что меня ждет 1825 таких дней.
Уэс вспорол мне живот и теперь копался в моих кишках длинными и проворными пальцами, затянутыми медицинские перчатки, пропахшие тальком. Почему-то к чувству боли примешалось чувство стыда. Не известно, из-за чего у меня возникла такая ассоциация, но в тот момент я чувствовал себя, словно девственница, подавшаяся в проститутки, чье голое тело рассматривал похотливый и одновременно придирчивый мужской взгляд.
Ему надоело ворошить мои внутренности, и он поднялся выше, отмечая свой путь кровавой полосой по-прежнему ледяного скальпиля.
- Открой глаза, Деймон. - сказал он.
Я еще крепче сжал веки. На сером от слепящего света прожекторов фоне заплясали зеленовато-красные огоньки. Уэс медленно очертил бровь, потом скулу, а потом вырезал мне глаз. Я закричал, заметался, но ремни крепко держали, не позволяя сдвинуться с места. Прикусив язык, я почувствовал так хорошо знакомый медный привкус во рту. Снова он стал чертить круг около левого глаза. Я пытался вырваться, предотвратить это, паника захлестывала меня, сама боль не так страшна, как ее ожидание. Он засмеялся:
- Ты как червяк, Деймон! Интересно, сколько разрезв ты выдержишь, прежде чем перестать извиваться?..
...Не помню, когда я онулся. Когда понял это. Вновь я был как обдолбаный, но на этот раз не было никаких ощущений, кроме боли. Сначала далекий отголосок, словно касание ветра, потом все сильнее и сильнее. Скоро боль захватила все мое тело, стучала в висках, вытесняя все другие мысли. Я хотел открыть глаза, осмотреться, чтоб хоть как-то отвлечься от боли, разрывающей меня, и тут я впервые испытал страх. Я был слеп. Абсолютно. Даже если глаза закрыты, все равно можно видеть, различать оттенки черного, играющие блики, но этого не было. Только пустота. Я был слеп, глаз не было.
Страх схлеснулся с болью, повергая меня в ужасное оцепенение. Никогда в жизни я не испытывал себя таким беспомощным. Я не двигался. Даже не дышал. Потом я прислушался. Но ничего не услышал. Ни звука. От боли, отчаяния и страха я застонал, заскулил, завыл. Никого не было рядом со мной, я должен был услышать хоть то-то, кроме давящей тишины, почувствовать помимо разъедающей боли напряжение голосовых связок, разжать челюсти, понять, что я еще жив, иначе, я бы сошел с ума, настолько меня потрясло ослепление и полная тишина...
...Не могу вспомнить, как мне удалось справиться с первым приступом безумия. Два дня я не слышал ничего. Я давно не питался, восстанавливать раны было чертовски сложно, я просто сидел, не шевелясь. Зрение вернулось ко мне через некоторое время. Сначала просто туман, оттенок серого. Глаза заново формировались, покрытые пленкой, как у новорожденных кошек или собак. Потом она растворилась, но видел я плохо, размыто. Однако спустя какое-то время оно полностью восстановилось. Но смотреть было особо не на что. Не было никакого источника света, и если бы я не был вампиром, то ничего бы не видел. Я был в камере. Справа сплошная стена, впереди решетка, за ней другая камера, слева снова решетка и коридор.
Два дня я провел, сидя на полу и прислонившись спиной к стене, не шевелясь, слепой, глухой и немой. Не было ни одной мысли, я был словно в коме. На третий день я услышал шаги. Он, снова он пришел. Я вскочил, кинулся к решетке. Хотелось разорвать его на мелкие кусочки, бешенство, подгоняемое страхом,охватило меня. Но Уэс видимо ждал этого и подготовился. Он выстрелил в меня каким-то дротиком, пропитанным вербеной. Я зашатался, яд проникнул в кровь и разнесся по всему телу, ослабляя меня еще больше. Я упал на пол камеры, Уэс захохотал...
...Череда дней, недель пронеслась перед глазами, как плохой сон, вечная агония. И самое страшное было не в пытках, не в боли. Самое страшное, когда я приходил в себя на полу своей камеры, слепой и глухой. Уэс обожал мои глаза, это вошло у него в традицию — вырезать их мне. Он трепался о том, что он якобы восстанавливает справедливость. Вампиры охотятся на людей, такие, как он, охотятся на вампиров, забирают их кровь для исцеления неизлечимых больных. Но Уэс был ненормальный маньяк. Ему доставляло удовольствие пытать меня. И я был не один. Однажды он устроил мне шоу. Не вырезал глаза, как обычно делал, а оставил меня в сознании лежать на кушетке, а сам занялся каким-то мужчиной. Я смотрел на все извращения его больной фантазии, то, что он делал с тем вампиром, было просто невозможно. Для меня тогда слово «жестокость» приобрело новый оттенок. Это была одна из его любимых игрищ — устраивать такие публичные пытки. Он был изобретателен в этом отношении. Не всегда он устраивал «операции». Однажды он привязал кого-то на стул и пытал его солнечными лучами, выжигая до пепла части тела. Невозможно было слышать этот крик. Он стоял у меня в ушах, даже когда все давно было кончено. В другой раз «операцию» проводил его осистент. Он тоже был вампиром, но каким-то странным. Не знаю, что с ним произошло. Он не был настолько спокоен, как еслиб отключил чувства, но в нем морально я чувствовал что-то неправильное, ужасное, изуродованное. Возможно, его пытали столько, и он был здесь годами, что просто не осталось в нем ничего человеческого. Даже когда мы отключали эмоции, нам было, к чему вернуться. Но у него Уэс душу вырезал. Я боялся однажды стать таким. Представления проводились регулярно, с точными промежутками и временными рамками. Иногда я был зрителем, иногда участником. Спустя какое-то время я предпочитал вторую роль. Смотреть на это было куда хуже, чем ощущать.
Больше я не закрывал глаза, а смотрел, на лучи прожектора, на обстановку комнаты, на инструменты, которыми Уэс ковырялся во мне, даже на него самого. Больше я не молчал, я орал, до хрипоты. Я знал, что меня ждут эти ужасные часы тишины и пустоты...
…Не знаю, когда это произошло впервые. Когда среди бесконечной, гнетущей тишины я услышал. Тук-тук-тук. Это билось чье-то сердце. Я сразу это понял и обрадовался этому звуку, одновременно испытав жгучее раздражение. Этот назойливый звук смешивался с болью, с темнотой, со страхом. Я стал метаться из угла в угол, тратя силы впустую, ударяясь о стены, пытаясь вырваться и дознаться, откуда этот звук. Он был рядом, совсем близко. Я понял, что за стеной, мне надо было только протянуть руку... Я ломился и бился об нее в исступлении, пока не разбил руки в кровь. Потом бессильно сполз по этой непреодолимой преграде. Я слушал. Только это постукивание нарушало тишину. Монотонное, неизменное, тук-тук-тук. Оно сводило с ума и одновременно давало надежду. Что-то живое было там, за стеной. Оно могло слушать, пусть даже это и была крыса, или что-то иное, мне было плевать. Я заговорил. Впервые с того дня, как я оказался сдесь, я говорил, а не выл. Все, что крутилось в моем воспаленном мозгу, все, что я чувствовал, я вывалил на того, кто издавал это постукивание. До этого момента я молчал, просто по тому, что не хотел опускаться до того, чтобы говорить со стеной. Это была какая-то странная гордость, если учесть, что я орал и корчился на столе Уэса, когда мог бы хранить гордое молчание...
Так прошло еще какое-то время. Уэс пытал меня, потом возвращал в камеру в бессознательном виде. Теперь те мгновения, когда я вырывался из отчуждения и боль постепенно приходила, доставляли мне какое-то извращенное удовольствие. Я прислушивался к своим ощущениям, ждал, затаив дыхание, и какая-то безумная, ужасная по своей немыслимости улыбка расползалась на моем изуродованном лице, когда волны боли становились нестерпимо ощущаемыми. А потом я начинал говорить.
Однажды, когда я снова очнулся, я не заговорил. Слишком устал. Больше этот разговор в пустоту не утешал меня. Назойливое постукивание вгоняло в бессильное бешенство. Я злился, и тем страшнее была моя злоба, что у меня не было никаких сил даже зарычать, чтобы хоть как-то ее выразить. Я был выжат. Не только физически, но и морально. Больше так не могло продолжаться. Сколько времени уже длился весь этот ад, сколько дней, недель, месяцев бесконечных пыток и страха, я не знал.
- Что ты чувствуешь? - внезапно, словно вспышка молнии, посреди этой ужасной тишины раздался голос. Бархатный, глубокий, женский голос.
Страх. = так отчетливо и ясно прозвучало это слово, что мне стало даже немного легче. Как только я признался в этом, я даже перестал так сильно его ощущать. - - А ты?
- Холод...
… Я старался не отключатся во время пыток. Мной завладело желание увидеть ее. Израненный, еле живой, я доползал до своей камеры под его конвоем, но все усилия были тщетны. Верный своим привычкам, Уэс всегда оставлял меня без глаз. Я садился на пол и она спрашивала:
- Что ты чувствуешь?
- Страх. А ты?
- Холод.
Эта традиция, эта своего рода игра, выражала надежду. Вот сейчас она спросит, а я отвечу что-нибудь другое, но я чувствовал только страх, что никогда не кончится все это, что я навеки останусь сдесь, превращусь в такого же изломанного фантома, как тот, которого я видел однажды... И ее холод. Ее одиночество. Я ненавидел стену между нами...
У нас была еще одна игра.
- Как ты выглядишь? - однажды спросил я.
- Отгадай! - весело воскликнула она.
- Ты рыжая! - внезапно заявил я. Почему именно рыжая? Я не знаю. Но она засмеялась. Чистый, звонкий смех разрезал тишину, бросая ей вызов, отражаясь от холодных стен.
- А у тебя синие глаза! Не голубые, а именно синие. И длинные черные ресницы, такие, что любая девица от зависти удавится!
- Ты ошибаешься. - внезапно, резко оборвал я. - У меня нет глаз. - то, что Уэс вырезал мне глаза в очередной раз символизировало то, что с каждым разом он вырезал и часть надежды, и души. Она деликатно промолчала, никаких слов тогда мне не требовалось. Она понимала многое, почти все. Я в последствии убедился, что она узнала и выучила меня наизусть...
… По временам мне хотелось просто сдаться. Прекратить ощущение надежды, терзающей меня так же жестоко, как мой палач. Просто отключить чувства, отступиться. Но из-за нее я держался. Она с чисто женским упрямством не давала мне сдаться.
Человечность — единственное, что у нас есть, после смерти.
Я не пасовал хотябы из самолюбия — я ведь мужчина, в конце-концов! Мы были поддержкой друг друга, я не мог спасовать...
… Я услышал шаги и встал. Я еще был слеп, он рано. Я встал, вцепившись в решетку. Он не дошел до моей камеры, ключи зазвенели совсем рядом, за стеной.
- Ну здравствуй, здравствуй. Давно же мы не виделись, я успел соскучится по тебе, дорогая! Вставай.
- Нет! Оставь ее, возьми лучше меня! - рыцарские штучки никогда не находили практики в моем поведении, но тогда я бы все отдал, лишь бы поменяться с ней местами. Смутное предчувствие того, что я пережил бы это, а она уже нет, овладело мной. Я яростно затряс решетку, но он только рассмеялся. Он увел ее, а я остался. Снова я испытал тот невыразимый ужас, что и в первый день, и после встречи со сломанным фантомом...
Ее не было трое суток. Я метался по камере, как загнанный зверь в клетке. Все круги ада вновь встали передо мной. Сначала я думал о том, что Уэс сейчас делает с ней. Воображение подкидывало мне ужасные картины, от которых было не отделаться. Но потом я опять был верен самому себе. Что теперь будет со мной? Как я выживу, как справлюсь без нее? В приступе самобичевания и жалости к себе я уж похоронил ее. Но преждевременно.
Ночью третьего дня Уэс привел ее. Дверь скрипнула, послышался глухой удар падающего тела, и он закрыл клетку. Я бросился на решетку:
- Уэс! Мерзкая тварь! - я знал громадное количество матерков, но в тот момент такое бешенство овладело мной, что это было единственным, на что я оказался способен. Я старался экономить силы эти три дня, а теперь ярость удвоила их. Я рвал дверь, пинал замок, толкал его. Я почти вылез, почти! Он в испуге шарахнулся, потом что-то достал из кармана и выстрелил в меня. Вербена была для меня как слону дробина, чего только я уж не ощущал, но она высушила меня. Я сполз на пол. Он ушел, на этот раз молча, напуганный. Я придвинулся ближе к решетке.
- Ты как? - она не ответила. - Ты слышишь меня?
Молчание. Я прислушался: ее сердце едва билось, словно выталкивая каждый удар.
Я говорил. Бессвязно, обо всем, что только приходило в голову. Повинуясь интуиции, я говорил о жизни, настоящей, о свободе. Все то, что я знал и любил, что видел, что делал — все до мельчайшей детали предстало перед глазами. Почему-то тогда это не казалось мне злой насмешкой над нашим положением. Я говорил и заставлял ее сердце биться сильнее, заставлял ее жить.
- Как твое имя? - спросила она.
- Деймон.
- А мое — Ирен. - она слабо усмехнулась. - Как глупо, что мы познакомились только теперь. Деймон?
- Что?
- Пообещай мне, что не сдашься.
- Что? Вот сейчас? Ты издеваешься, что ли? Ты оставишь мне заветы на конец, как в сопливых мелодраммах красиво сдохнешь, а я выберусь отсюда и потом всю жизнь буду об этом помнить? Нет, ты просто не можешь так картинно умереть!
- О боже! - моя истерика развесилила ее. - Мы вывернулись друг перед другом на изнанку и теперь любая смерть будет картинной.
- Смерть будет твоим последним откровением? - съязвил я.
- Нет в этом никакого откровения, Деймон. И красоты, ни даже страха и омерзения. Мы рождены умереть.
- Ты не боишься?
- Страх - твоя прерогатива.
- Считаешь меня трусом? - ее слова задели мое самолюбие.
- Не обижайся. - мягко сказала Ирен. - Мне страшно сейчас, Дей.
- Я для тебя уже Дей? - за сарказм и подколки я прятал отчаяние. И она это понимала. Она всегда понимала.
- Это картинно прозвучит, но для меня ты стал самым доверенным лицом, хотя я тебя и не видела. Для меня ты можешь быть Деем.
- Могу, для тебя могу.
- Мне страшно и холодно. - сказала она. - Ненавижу одиночество!
- Не разводи сопли, еще ведь есть я.
- Да, ты, которого я никогда не видела! - обидчиво произнесла она. - А вдруг ты не 180 в рост, а лысый и плюгавый мужичок, но с сексуальным голосом, на который все ведутся? -эту фразу она выдала уже претенциозно.
- Ты можешь думать о сексе?
- Я могу думать о чем-нибудь приятном.
- Я очень красивый. - успокоил ее я.
Правда? - она спрашивала меня таким тоном, каким дети спрашивали у своих переодетых в красный халат отцов: «А ты правда Санта?»
Правда-правда. - и в отличие от переодетых папаш я не врал.
Обещай, что не сдашься.
Как я мог обещать? Она умирала, сердце билось все медленней, даже для вампирского. Ирен словно отдавала ему приказ сокращаться, еще раз прогнать кровь по венам, биться, пока она не добьется моего обещания. Я никогда не был человеком слова, они не имели для меня веса, ничего не стоили, ведь у меня была возможность действовать. Сейчас у меня не было ничего, кроме слов. И я не мог ей врать. Но как я смогу не сломаться? К ежедневному страху за себя, к сожалениям о моей потерянной жизни прибавиться такая боль, от которой не избавиться, все равно как от тени. Даже хуже — тень растворяется в темноте. Но только не эта зверская боль, когда поймешь, то это конец.
- Обещай! - потребовала Ирен.
- Я обещаю.
Послышалось какое-то копошение. Глаза полностью восстановились и я мог видеть, как сквозь решетку просунулась ее рука. Я сделал тоже и потянулся к ней. Она была холодной и выделялась особенной белизной в окружающей темноте, тонкие пальцы крепко вцепились в кисть.
Еще один картинный жест? - она тихо ухмыльнулась.
Дай угадаю: еслиб мы пошли в кино, то на мелодраму? «Титаник», да?
- Ты бы позвал меня в кино?
- Да, а потом и ко мне домой, и у нас был бы бешеный секс. Пошла бы?
Все медленней и медленней, сердце устало, отказывалось подчиняться ее воле. Я крепко сжал ее руку в отчаянной попытке удержать, не дать умереть. Сотни не заданных вопросов слились в один, самый идиотский, какой я только мог придумать, и я ждал ответа.Почему, ну почему я додумался назначать свидание умирающей девушке, которую никогда не видел, сидя в темной камере пыточного центра, не имея ни малейшей надежды когда-либо выйти на свободу и ожидал ответа, словно от него все и зависело? Ничего глупее в своей жизни я не делал до этого, но все равно, я ждал.
- Да, пошла бы. А ты пошляк.
Судорога прошла по ее телу. В последний раз сократилось сердце и затихло. Хватка руки ослабла, и она безвольно повисла.
- Ирен? Ты меня слышишь? Отвечай мне! - зачем я звал ее? Ведь знал — она мертва. Но я звал. Глупая надежда, что вот сейчас она рассмеется, скажет какую-нибудь колкость, ободрит меня, не покидала мой воспаленный мозг. Я не мог просто сидеть на месте — тогда сознание случившегося непременно настигло бы меня. И снова я метался, натыкался на стены, разбивал кулаки в кровь, только чтоб отвлечь мысли о том, что произошло, не произнести этого вслух, потому что если только скажешь, не будет больше надежды, не будет ничего. Я бился и избивал стену, будто она была моим кровным врагом, но единственное, чего я добился, было то, что я израсходовал все силы, а раны на руках перестали заживляться и были видны голые костяшки пальцев. Я определенно проиграл стене этот бой и сполз по ней уже заученным движением.
Что-то острое впивалось мне в ладонь. Прошло какое-то время, прежде чем я раскрыл ее и рассмотрел вещь. Это была монета, золотая, с острыми выпирающими краями. Сверху было выдолблено отверстие, в которое проделали цепочку. Зачем она дала мне монету? Хотела, чтоб я на нее купил себе колы в автомате? Или это был прощальный жест, или она считала, что мне не хватит сил исполнить обещание без постоянного напоминания? Последняя мысль твердо засела в моей голове, выгоняя все прочие. Теперь уже я не жалел себя, и не боялся — слишком устал от страха. Теперь слово, данное мной, обрело удесятеренный вес, приправленный моим огромным самолюбием, обещание стало делом принципа. Мне казалось, что даже и теперь она постоянно наблюдает за мной. Мое безумие развивалось, оно открывало бездонную змеиную пасть чтобы поглотить меня...
...В который раз я сменил тактику поведения. Больше незачем было терпеть пытку до кона, я отключался почти сразу, как если бы был человеком. Уэс злился, он был врачом и предпринимал различные методы, чтоб поддержать меня в сознании подольше. Я понимал, за чем он это делал. Для него это было своего рода состязанием, он хотел сломить меня. Пока я сопротивлялся, он ломал, и ему было интересно. Я сдаваться не собирался, но ради осуществления плана мне нужны были силы. Поэтому я притворился, что отключил эмоции. Я устал от страха и больше не испытывал его, к боли нельзя было привыкнуть, но она не контролировала больше меня, я старался управлять ею. Сидя в своей камере, я прислушивался к своему телу, всеми силами отгоняя мысли о ней, о своей прежней жизни, обо всем. Сначала плохо получалось, снова и снова крутились мысли, воспоминания, образы, мне хотелось выть и метаться, но я держался. Когда становилось совсем невозможно, когда эмоции захлестывали с головой и я задыхался в них, я стискивал монету так, что она наполовину уходила в ладонь, пробивая путь острыми краями, боль выводила из водоворота отчаяния. Я сосредотачивался на ней, на том, как она приходит, как расползается по руке, поднимаясь выше. В какой-то момент я осознал, что ощущаю нервные импульсы, те самые, оповещающие мозг о боли. Тогда я подумал, может, мне удастся не только увидеть этот импульс, но и контролировать его? А почему бы и нет? Ведь смерть я уже обманул — я умер в девятнадцатом столетии, почему бы теперь не перехитрить и собственное тело? И я взялся за это всерьез. Постоянно думал только об этом, это стало моим фетишом, навящевой идеей, так я отгораживался от своих чувств, не отключая их, но пряча в самый дальний уголок души, в самый темный, какой только найдется. И наконец мои усилия дали плоды. Я смог контролировать биение сердца. В ту ночь мне казалось, что Ирен заставляла свое сердце биться. Теперь я был уверен, что так и было. На столе Уэса я заставлял свое сердце биться с такой скоростью, с которой человеческое получает инфаркт и умирал. А потом возрождался в камере. Это заставило его задуматься. Он проводил какие-то опыты, брал кровь и наблюдал ее. И да, первая часть моего плана сработала. Положив меня на стол в очередной раз, он произнес научную речь, в смысл которой я не вникал, и когда меня мертвого доставили в камеру, я живой стал получать в два раза больше крови. Надо было это оправдать — я снова перестал умирать. Уэс остался доволен результатом и сохранил мою «прибавку». Но я замечал, в нем не было уже того азарта. С которым он мучил меня раньше, я перестал быть участником представлений. Видимо, он рассудил, что раз я отключил чувства, то и оценить шоу не смогу так же, как и раньше. Зато я своего добился. Контролируя биение сердца, я получал больше крови и разгонял ее так, чтоб получить как можно больше сил. Я готовился к одному дню. К тому, в который к нему в дом приходят его друзья, коллеги, ученые, и ознакомляются с его успехами. Я там никогда не бывал, но Ирен мне рассказывала. Ее заковали в цепи и посадили в клетку. Она сказала, что Уэс устраивал это каждый год, и каждый год люди были разные.Его любимый трюк — это порезать кому-нибудь руку, потом вывести ее из клетки, взять крови. Напоить этой кровью «пострадавшего». Рана чудесным образом заживляется, люди аплодируют. Уэс получает деньги от очередных спонсоров. Но финансовая сторона вопроса меня не интересовала. Меня увлекал тот момент, в котором меня выпускают из клетки ради маленького шоу. Вот чего я ждал, к тему готовился...
...И наконец, моя премьера состоялась. 1825 день...
Он пришел, открыл камеру, надел наручники — все как всегда. Но повел другим путем. Длинный коридор, еще одна дверь, клетка. Все, как она говорила. Может,не случайно она это рассказывала? Порой мне казалось, что она меня просчитала и все делала не случайно. И правда, людей было много. Разряженные, надушенные, они смотрели на меня, как на животное в зоопарке. Хищник пойман в клетку. Но даже и так, я чувствовал их страх. Инстинктивный, неосознанный страх жертвы. Мне захотелось улыбнуться, оскалиться, чтоб они знали, что боялись не напрасно. Я сдержал порыв. Я ждал пять лет не для того, чтоб испортить все глупой ухмылкой. Все, как она говорила. Уэс не изменил своих привычек. Надрез на ладони, запах свежей крови ударил мне в нос, десны заныли, так хотелось биться о решетки, добраться до крови. Я почти выпустил клыки, но сдержался. Сжал монету, острые края в который раз врезались в ладонь, вспарывая шрам в сотый раз, я не стал его заживлять, он так и остался белой полосой на коже. Титаническими усилиями я сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри все дрожало от нетерпения. Вот он открыл дверь. Мне захотелось сию секунду выпрыгнуть оттуда, наброситься на него. Он будто ждал этого. Я снова стиснул монету и приказал себе не двигаться.
- Выйди, Деймон. Сейчас я продемонстрирую вам, что может сделать вампирская кровь.
Тогда я вышел. Сделал несколько шагов, чтобы отдалиться от клетки. Остановился и оглядел всех собравшихся. Губы растянулись в зверином оскале, я выпустил клыки, вены заиграли под глазами. Я повернулся к нему, чтобы он видел меня. Уэс занервничал, стал копошиться за пазухой, но я схватил его за руку и сорвал с нее вербеновые часы. Очень опрометчиво с его стороны было рассказывать мне о них. Он и сам это понял, но слишком поздно.
- Не двигайся. - внушил я ему. - Сейчас я покажу вам, что может сделать вампир.
С каким удовольствием я выдавил этой твари глаза. Теплая кровь стекала по пальцам, согревая их, его крики услаждали душу. Я впился в его шею, разрывая ее, добираясь до крови. Это были не те жалкие подачки, настоящая, живая кровь с ними не сравнится. Он стал булькать, тук-тук — и сердце затихло навсегда. Я выпустил его и тело с глухим стуком упало на ковер. Это был как сигнал к действию — поднялся крик, кто-то побежал и я кинулся на этого человека. Не было никаких мыслей, только инстинкты, кровь и жажда. Я убивал их, упивался кровью и не мог насытиться. Кажется, налетел на стол и опрокинул его. На нем были бутылки — и естественно, все разбились. Спирт горит — и он не замедлил это доказать. Увидев эту адскую картину, я расхохотался, она привела меня в восторг. Кто-то полз по полу. Я догнал этого человека и поднял его. Это была та женщина, которой Уэс порезал руку.
- Не надо! - захныкала она.
- Конечно, конечно же надо. - медленно, словно я был ее любовником, я потянулся к ее шее и впился в нее клыками. Она трепыхалась. Но не долго. Я все еще был голоден и выпил ее досуха. Сердце остановилось, тело упало. Я огляделся — весь пол был усеян трупами, комната горела.
- Красота!
Надо было уходить. Я повернулся спиной и направился к двери. Тут я прислушался — ничего, ни звука. Оглянулся — тоже ничего не увидел, не на чем было остановить взгляд. Я знал, что не надо, как тогда нельзя мне было останавливаться, иначе я бы понял, что она мертва, сейчас я знал, не надо мне этого делать. Я привык отгонять все чувства, оставляя место только четким мыслям — сбежать, отомстить. Я сбежал, отомстил. Я прислушался к себе. Ничего. Пусто. Тихо. Потом, незаметно, неощутимо, как приход рассвета, наступал страх, липкий, затопляющий. Тогда я понял, что не могу избавиться от страха и тишины — они поселились внутри меня. Я запирал их все эти месяцы, набирался сил. И они тоже. И теперь они надвигались на меня. Не спеша, мне ведь некуда от них деться, всюду они со мной. Как боль приходила постепенно, так и это. Волнами. Сначала легкое беспокойство, легкий ветерок, но скоро обратиться в целый ураган и затопит меня, уничтожит. Я должен справиться с ним! Сжал монету, но уже не помогло, ничто не отвращало урагана. «Отключи чувства, отключи их!» последние связные мысли бились в голове, отчаянно пытаясь спастись от близящейся катастрофы... Я закрыл глаза, как видел нервные импульсы, как заставлял сердце биться быстрее, нащупал внутри этот рычаг и потянул его...
Открыл глаза и увидел разбитое, мерцающее от всполохов огня зеркало, разрушенную комнату, слышал потрескивание горящего дерева. И не чувствовал страха. И той тяжести. Я был свободен. И даже видел свою волю. Вон она, там, за дверью. Один шаг. Я сделал этот шаг.